Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Слишком много. Отступи.

Я начинаю отстраняться и вдруг чувствую его за спиной. Не мертвеца под землёй. Вейла. Он стоит так близко, что я спиной ощущаю его тепло, и я понятия не имею, давно ли он здесь.

— Вы охватываете слишком много, — говорит он хрипловатым голосом, так тихо, чтобы никто не услышал. — Сведите всё к центру. Одна точка соприкосновения.

Я пытаюсь, но голоса напирают. Должно быть, он видит, как мне трудно: его рука ложится на мою — не удерживает, а переносит с ровной земли к основанию надгробия, прижимая ладонь к холодному камню.

— Здесь, — говорит он у самого моего уха, и мне приходится подавить дрожь. — Камень — якорь. Земля вас рассеет.

Его тёплые пальцы касаются тыльной стороны моей кисти. Это длится всего несколько секунд, но за это время я чувствую что-то — словно импульс сосредоточенности, такой сильной, что она почти острая, а под ней нечто туго скрученное, подавленное, накрепко удерживаемое в узде. Не его мысли, не совсем. Скорее его напор, сжатая мощь разума, который никогда не отдыхает.

Потом он убирает руку и отступает, ощущение исчезает, а моя ладонь прижата к надгробию, и старый мертвец с той стороны возвращается — ясный и устойчивый. Я удерживаю его, пока Вейл не объявляет, что время вышло.

Студенты собираются, встряхивают кистями, растирают руки. Одна девушка дрожит, словно только что плавала в холодной воде; лицо мокро от пота. Вейл даёт замечания по технике — скорее общие, чем обращённые к кому-то лично, — а затем задаёт чтение к пятничной работе с костями.

Я иду следом за остальными к мосту, но он окликает меня:

— Грейторн. На минуту, пожалуйста.

О нет. Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Вокруг мерцают фонари; теперь, когда студенты отошли от могил, на кладбище тише, но мёртвые всё ещё здесь, бормочут на краю моего сознания.

Профессор Вейл стоит у мавзолея, скрестив руки, и смотрит на меня.

— Вы охватили слишком многое, — говорит он. — Опять.

— Знаю. Работаю над этим.

— Придётся работать быстрее, — говорит он ровным тоном. — Вы инстинктивно раскрываетесь. Само по себе это не изъян, но станет им, если не научитесь себя контролировать. У мёртвых на этом кладбище нет терпения, и им всё равно, что вы новенькая. Раскроетесь так, не умея закрыться, — и они заберут больше, чем вы можете позволить себе отдать.

— Я понимаю.

Он на мгновение прищуривается, словно проверяя, действительно ли я понимаю.

— Со мной всё будет хорошо, — отвечаю я, возможно, резче, чем следовало бы. — Вам не обязательно всё время за мной следить.

Пауза. Он изучает моё лицо, на миг задержав взгляд на губах, и от этого они покалывают.

— Нет, — говорит он. — Обязательно. — Потом откашливается. — На надгробии техника была лучше, — продолжает он. — Используйте камень. Для этого он и стоит.

Я киваю. Он ещё мгновение смотрит мне в глаза, а я — ему: теперь отвернуться первой кажется уступкой. Медово-золотой цвет его глаз здесь темнее, а в свете фонарей лицо выглядит старше, словно высеченное из камня, принадлежащее этому месту, будто он — мрачная статуя над могилой.

Потом он отворачивается и идёт в глубь кладбища. И я понимаю, что со всеми нами он не уходит. Остаётся здесь. Один, в темноте, с мёртвыми и нависшим красным небом.

Я смотрю, как он исчезает, потом тороплюсь обратно по мосту, подобрав платье, чтобы не споткнуться. Остальные впереди, голоса едва доносятся сквозь туман. Авелин ждёт на дальнем конце, прислонившись к перилам.

— Что случилось? Профессор Вейл что-то тебе сказал?

Я киваю.

— Просто замечание о технике.

Она смотрит мне в лицо и поджимает губы.

— М-м. У тебя щёки совсем розовые.

— Здесь холодно.

— Холодно, — соглашается она, отталкиваясь от перил и пристраиваясь рядом. Но по её взгляду видно: она знает, что холод тут ни при чём.

Мы возвращаемся в Мортис, и, когда входим, тепло здания окутывает нас. У пандуса расходимся. Я закрываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной, словно пытаясь что-то не впустить. Долго выдыхаю и разминаю руку.

Правая рука всё ещё тёплая там, где он коснулся. Это не воображение, а настоящее тепло, словно от жара его пальцев осталось что-то, чего ночной воздух не смог стереть.

Я думаю о том, как он сказал «камень — якорь», и о том, как звучал его голос: низкий, уверенный, так близко, что дыхание шевелило волосы у уха. Думаю о том, что ощутила в ту секунду соприкосновения: напряжённую сосредоточенность и нечто туго скрученное под ней. И позволяю себе на миг представить, что его рука не переносит мою к надгробию, а остаётся на ней. Его пальцы вжимаются между моими. Его большой палец — там, где на запястье бьётся пульс. Его губы так близко к моему горлу.

Потом обрываю эти фантазии: мне нужно дочитать главу, в субботу навестить маму, и мне совершенно не следует думать о руках своего профессора — ни в какое время суток.

Никогда.

За окном небо всё ещё красное. Кровотечение вступает в свои права.

Скоро я вернусь домой, увижу маму, сяду на стул рядом с её креслом, буду держать холодную руку и делать вид, будто всё осталось таким же, как в день моего отъезда.

Но что-то сдвинулось, и я чувствую это так, как чувствуешь перемену погоды перед бурей.

Что-то приближается.

Глава

шестая

БАЗ

В полночь из Мортуа уходит последний паром, и, как всегда, на нём никого, кроме меня и капитана, который за всё время не сказал мне ничего, кроме «здравствуйте», да и то несколько лет назад. Он сидит в рубке со своей трубкой и своим презрением, а я стою на корме, подняв воротник сюртука.

Мортис долго не желает удаляться. Мы отходим на четверть мили, на полмили, а морская стена по-прежнему загораживает горизонт, словно утёс. Лица в каменной кладке исчезают, лишь когда их поглощает туман, а потом всё тонет в красноватой тьме наступившей ночи. Мне удаётся не отрывать взгляда от воды.

Когда я только устроился сюда, я считал лица в стене. Так я успокаивал мысли, унимал нервы. Я был новым профессором в школе с дурной славой — мозгу хватало поводов загнать меня в круговорот тревог. Наверное, то, что я больше их не считаю, о чём-то говорит.

Мои мысли плывут, как туман, и останавливаются на занятии на кладбище.

Веронелль Кейн была точна, как всегда. Она читает кости так, словно её магия — хирургический инструмент. Пол, возраст, причина смерти, вероятное происхождение — всё за шестьдесят секунд, и руки ни разу не дрогнули. Она не учится новому, и на третьем курсе это станет для неё проблемой, но сегодня вечером она справилась хорошо.

Парень Холлуорд не читает и не впитывает. Прикладывает ладони и позволяет кости самой прийти к нему. Иногда это занимает больше времени, чем у Кейн, зато и узнаёт он больше. Однажды он вполголоса извинился перед бедренной костью — так сосредоточился, что забыл о моём присутствии. Я сделал вид, что не слышал. Меньше всего такому мальчику, как Эмброуз Холлуорд, нужно, чтобы профессор велел ему перестать быть мягкотелым.

Его сестра-близнец, Авелин, в понедельник держалась подальше от плиты. С плитой ей трудно, а вот с надгробием — нет. Всю вторую половину упражнения она просидела на корточках у могилы, беззвучно шевеля губами, словно читала память самого камня, а не мертвеца под ним, хотя задание было другим. И всё же я ей не помешал. Магия есть магия, и студенты, которые толково нарушают правила моих упражнений, обычно заслуживают внимания. Как-нибудь я её об этом расспрошу, если не забуду.

Уинтерборн. Сейбл Уинтерборн странная, и я до сих пор не знаю, как с ней быть. Она умелая, но её умение не вполне поддаётся объяснению. Сегодня её чтение получилось слишком безупречным, слишком лёгким, будто кость она прочла ещё вчера, а теперь только разыгрывала сцену. К ней я тоже ещё вернусь. Наверное.

Локк. Харкен Локк присутствовал. Но присутствует ли хоть что-нибудь от него самого в тот или иной вечер — вопрос отдельный.

12
{"b":"982682","o":1}