Авелин всё ещё одета, на лице отпечаталась книга, на которой она заснула; в руке трость, волосы тёмным облаком рассыпаны по спине. Она видит моё лицо, и глаза расширяются.
— Сатурна. Да что случилось? — Потом морщит нос. — Чем воняет?
— Я только что кое-что увидела. Я… я видела одного, — говорю я, запинаясь.
— Одного кого?
— Пустого. Я видела Пустого человека.
— Вот дерьмо. — Пока она ругается, с лица исчезают последние остатки сна. — Ты уверена? Ты видела Пустого здесь, в Мортис?
— Нижний проход. У второй лестницы. Через три коридора отсюда.
Она качает головой.
— Как он выглядел? Как близко был?
— В шести шагах. — Вдыхаю, стараясь отдышаться. — Он выглядел как смерть, Авелин. Чистая смерть. Живая смерть.
Она пристально смотрит на меня.
— Сатурна…
— Знаю. Знаю. Звучит безумно, но я знаю, что видела. Он был там. Может, кто-то случайно поднял его и забыл вернуть, но он там был!
Она тянется назад, снимает шаль с крючка на двери и накидывает на плечи.
— Харкен в конце коридора. Он ещё не спит. По крайней мере, не должен бы. Мы…
— Нет, не Харкен, не впутывай его, вообще никого не впутывай.
— Сатурна, мы туда вдвоём не пойдём…
— Только не Харкен. Он захочет кому-нибудь сказать. Нельзя никому говорить.
Она долго смотрит на меня, и я вижу, как в глазах зреет вопрос: почему нельзя никому говорить? Но я даже не уверена, что сумею объяснить. Дело в том, что Пустой ушёл, а если я сообщу о нём, ко мне начнут пристально присматриваться, и сейчас я не могу себе этого позволить, особенно когда Баз знает, что я ведьма. У меня нет причин думать, что он меня выдаст, но я недостаточно хорошо его знаю, чтобы быть уверенной, что он этого не сделает. Хочется верить, что не выдаст, и он сам говорил об этом. Но всё же. Чем меньше ко мне внимания, тем лучше.
— Просто не хочу, чтобы меня считали сумасшедшей, — выговариваю я.
Авелин на миг задумывается и, кажется, верит. То есть это ведь не совсем неправда.
— Ладно, — неохотно говорит она. — Ладно. Значит, только мы.
Она берёт свечу из блюдца у двери. Я беру одну из держателя в коридоре, и мы идём обратно.
Но, как я и ожидала, нижний проход пуст.
Свечи в держателях догорают, но ещё светят, не освещая совершенно ничего, даже пятна на полу от какой-нибудь мерзкой жирной жидкости, которая могла капать с нежити.
Мы проходим коридор из конца в конец; трость Авелин стучит по камню, эхо отзывается от стен, от свечей скачут тени, а каждая из нас — комок нервов: вздрагиваем от всего.
Но ничего нет даже там, где Пустой спустился по лестнице.
Ступени исчезают во тьме; внизу только тишина и неподвижность.
Авелин поднимает свечу выше и морщится.
— Не знаю, как ты, а я туда спускаться не собираюсь.
— Но она была здесь. Поверь.
— Верю. — Она кладёт ладонь мне на руку. Пальцы маленькие, а хватка неожиданно крепкая. — Я тебе верю. Просто сегодня я ни за что не пойду по той лестнице искать доказательства, и ты тоже. Пойдём. Вернёмся.
Мы идём к её комнате, держа свечи близко, тени скачут, и обе молчим. У двери она медлит. Потом поворачивается.
— Ты знаешь, что Рената велит делать, если увидишь одного из них. Идти к ней. Сказать именно ей.
— Знаю.
— А ты не пойдёшь.
— Нет. Пока, по крайней мере.
Она не отводит от меня глаз. Потом выпрямляется и голосом куда взрослее и властнее обычного говорит:
— Хорошо. Тогда хотя бы спи сегодня здесь. Одна ты в ту комнату не вернёшься. Завтра решим, что ты хочешь с этим делать. Если вообще хочешь что-нибудь делать.
Профессору Ренате я точно не скажу, это я знаю. Историю она преподаёт нормально, хотя в последнее время очень сосредоточилась на истории Пустых, но есть в ней что-то, что мне не нравится и не внушает доверия. Мне просто не кажется, что благополучие студентов для неё на первом месте: будто под сухой манерой преподавать скрывается презрение. Нет, это останется между мной и Авелин — так долго, как смогу.
То есть пока не увижу ещё одного.
С этой жуткой мыслью я кое-как устраиваю себе постель в комнате Авелин — на груде подушек в кресле у огня — и натягиваю на себя стёганое одеяло.
А закрыв глаза, вижу те чудовищные глаза, то ползучее движение под белизной. За ночь я почти не смыкаю глаз.
Глава
четырнадцатая
САТУРНА
Спускаясь по пандусу, Авелин держит меня за руку. Наверху она сама надела на меня маску чумного доктора — у меня никак не получалось как следует подогнать её по лицу, — долго возилась с ремешками и длинным клювом, потом отступила и сказала: «Теперь ты никто». В этом и смысл традиции, и я не уверена, что мне это нравится.
Когда мы выходим на колоннаду, внутренний двор уже полон: студенты, служители, ученики — все до единого, сотни нас в длинных чёрных мантиях и длинноклювых чумных масках, каждый с фонарём на коротком железном крюке. Толпа теснится на камне, шаркает, сталкивается в темноте и извиняется тем приглушённым, наполовину проглоченным голосом, который получается из-под маски.
В ответ на каждое приглушённое извинение слышится целый хор шиканья от тех, кто его услышал: Шествие безмолвно, говорить нельзя. Шиканье громче извинений, оно вызывает новое шиканье, то — новые извинения, и в итоге двор гудит, словно комната, набитая огромными сонными насекомыми. Где-то сзади студент спотыкается о подол мантии и ругается — на него тут же шикают четыре голоса. По всему двору прокатывается сдержанный смех, его тоже пытаются утихомирить шиканьем, и всё становится ещё хуже.
Авелин фыркает рядом. Сквозь маску выходит мокрое гусиное гоготание. Трое студентов ближе к середине шикают на неё.
Я сжимаю ей руку, чтобы не рассмеяться. Клюв её маски склоняется ко мне, и я знаю, что она улыбается, хоть рта и не вижу.
Эмброуз по другую сторону от неё — прямой силуэт плеч и мантии; я узнаю его лишь по глазам в прорезях, в тенях ещё более тёмным. Харкен с другой стороны от меня, мантия на нём длиннее, чем нужно, поэтому он всё цепляется за неё пяткой, всякий раз ругается, и всякий раз на него дважды шикают.
Нелль где-то позади, я узнаю её по редким сухим вздохам нетерпения.
Я оглядываю толпу сквозь глазные прорези над клювом.
Не сразу понимаю, что делаю: ищу Пустого, которого видела в нижнем проходе, думаю, что здесь ему было бы удобно спрятаться. Ищу фигуру, которая стоит слишком неподвижно, движется в неправильном ритме, окружена атмосферой, какой нет ни у одного живого человека. Толпа слишком плотная, лиц не разглядеть; клювы масок должны приглушать запахи, в этом весь их смысл, но всё равно я знаю: вонь разложения пробралась бы и сквозь мою.
Но я ничего не чую.
Хватит паранойи, говорю я себе. Начни веселиться.
Авелин чувствует, как я расслабляюсь, и сжимает мне руку.
Где-то высоко в северной башне звучит гонг — один раскатистый удар. Толпа замирает, насколько вообще могут замереть сотни людей в масках. Где-то кто-то начинает идти.
Шествие началось.
Мы шаркаем вперёд вместе с толпой, медленно, размеренно; фонари впереди — длинная неторопливая жёлтая река, текущая через арку колоннады в главный коридор восточного крыла. Слышу лишь собственное дыхание под маской и мягкое шарканье сотен ног по камню. Чей-то фонарь слишком сильно раскачивается, по стене скачут тени. Клюв моей маски покачивается с каждым шагом, а прорези рассчитаны на лицо уже моего, поэтому при повороте головы я вижу только то, что прямо передо мной.
Потом толпа останавливается.
Толпа останавливается внезапно, я не сразу это замечаю: не успеваю замедлить шаг, а спина высокого студента впереди уже прямо у моего лица. Резко торможу, а студент сзади — нет, его фонарь ударяет меня под колено, колено подгибается, и я лечу вниз.
До пола не долетаю. Не успела упасть и наполовину, как на талии оказывается рука.