— Нет, ты ищешь то, чего нет. — На миг он закусывает губу, словно что-то сдерживает. — Я образумился. Только и всего.
Больно. Этот удар приходится прямо между рёбрами.
— Вчера ты меня хотел, — слабо говорю я; всё сильнее чувствую себя глупой и беспомощной, щёки заливает жар.
— Хотел.
— Хотел настолько, что готов были рискнуть своим положением, работой и всем остальным, что ты противопоставля самому факту моего существования.
— Не отрицаю.
— Тогда что изменилось со вчерашнего дня и заставило тебя пойти на попятную?
Он открывает рот и снова закрывает.
— Это небезопасно, — говорит он.
— Что небезопасно?
Не отвечает.
— Что небезопасно, Баз?
— Ты для меня небезопасна, — говорит он. — Для моей карьеры ты обернёшься бедой. У меня есть заботы и помимо тебя, и эта — главная. Она важнее тебя. — Он умолкает, и в этой паузе мне кажется, что весь мой мир сотрясается до основания. — Ты не так важна для меня, как тебе, похоже, кажется.
С губ срывается дрожащий выдох; маленькая пружина внутри, что всё это время затягивалась, теперь раскручивается в другую сторону. Если останусь в этой комнате ещё хоть немного, расплачусь, а плакать перед ним я не стану.
— Хорошо, — говорю, вскинув подбородок. Пусть в душе он боксёр, зато я знаю, когда уйти с ринга. — Больше не приду к тебе.
Он вздрагивает, едва заметно, но отвечает:
— Хорошо.
Слово бьёт по лицу, как пощёчина.
Наверное, он слышит себя или видит моё лицо, потому что добавляет мягко:
— Вот что мне от тебя нужно.
— Тогда только это и получишь, — говорю я, разворачиваясь.
Выхожу из склепа твёрдым шагом, хлопнув дверью так, что слышу, как гремят кости, поднимаюсь по лестнице к пандусам, потом добираюсь до самой комнаты. Только когда за мной закрывается дверь, я наконец срываюсь и плачу.
Какое-то время плачу, прислонившись к двери, прижав ладонь ко рту. Плачу так сильно, что болят рёбра и горит лицо; сползаю по двери на пол, подтягиваю колени, прижимаюсь к ним лбом и позволяю рыданиям выходить волнами. Знаю, плачу не только из-за База: плачу о потере сестры и отца, о том, как теряю себя, чем дольше остаюсь здесь и притворяюсь не той, кто я есть, плачу о горе, которое принесёт потеря матери.
Думаю, именно с последним мне не хватало смелости встретиться лицом к лицу: с тем, что я уже потеряла мать, что человек, которым она была, никогда не вернётся и однажды она тоже умрёт. Я скорблю о ней, пока она жива, и предчувствую грядущее горе, не знаю, как избавиться ни от того, ни от другого. Просто хочу вернуть всё как прежде: нас четверых в коттедже, вечера у огня, когда я шила, отец играл на скрипке, Морена заказывала песню за песней, а мама разливала чай и угощала нас печеньем. В те обыкновенные минуты я не знала, как мне хорошо. Не знала, что нужно впитывать каждый простой миг, дать ему остаться внутри и смаковать, как хорошее вино. Я всё принимала как должное.
Слишком многое я принимала как должное. В том числе База.
Выплакавшись, я всё ещё сижу на полу, и хотя боль в груди не утихла, а голова раскалывается, мне немного легче, словно слишком долго несла тяжёлую ношу.
Медленно встаю. Умываюсь над тазом, не смея взглянуть на отражение: женщина в нём будет совсем не похожа на ту, какой я была сегодня утром — утром, когда всё казалось возможным. Снимаю сапоги, ложусь поверх покрывала, смотрю на балку над кроватью, где обычно сидит мотылёк.
Мотылька там нет.
Сажусь, внимательнее всматриваюсь в балку, потом оглядываю комнату.
Мотылька нигде не найти.
Что-то во мне снова рушится. Не могу потерять мотылька. Я и так слишком много потеряла, не вынесу потери этого крохотного существа, неизменного спутника.
— Жук? — негромко зову я, надеясь, что блестящее зелёное насекомое ещё где-то здесь.
Но в ответ лишь тишина.
Глава
двадцатая
САТУРНА
Открыв глаза, я первым делом смотрю на балку над кроватью. Мотылька всё ещё нет.
— Эй? — зову я. — Здесь кто-нибудь есть?
Тишина тянет за нить вокруг сердца. Я только проснулась, а уже кажется, что меня вот-вот размотает. Все вчерашние мысли, мысли о Базе, потоком устремляются в голову и в грудь, мешая дышать.
За окном густой тёмно-серый свет — к дождю. Долго лежу, думаю, не остаться ли в постели. Вчера пропустила ужин, сегодня уже опять пропустила завтрак — может, пропущу и весь оставшийся день. В конце концов, у меня «Работа с костями», а туда мне хочется меньше всего на свете.
Если не пойдёшь, он победит, напоминаю себе. Не придёшь — только облегчишь ему совесть. Надо идти. Стань его головной болью.
Решаю себя послушаться. Собравшись, спускаюсь в трапезную, беру поздний завтрак или поздний обед — называйте как хотите. Никого из друзей не вижу, но Хестер ест здесь и машет, приглашая к себе. Мне нравится Хестер, хоть она и очень тихая, и сегодня именно такой человек мне нужен: разговаривать тоже не хочется, а она из тех, кто спокойно к этому отнесётся.
Доев ржаной хлеб и каштановый суп, иду в библиотеку. На этот раз надеюсь не встретить База: не знаю, что сделаю, увидев его вблизи, наедине. Я не склонна к насилию, но какая-то часть меня думает, что могла бы дать ему пощёчину. Легонько, один раз. Может, даже стало бы приятно.
К счастью, в библиотеке его нет, и до «Работы с костями» я занимаю себя книгами о Пустых. Думаю о словах База (потому что не думать об этом ублюдке невозможно). Меня и занимает: он увидел вас и решил пойти в другую сторону. Странен именно выбор. Не просто не напал — решил не обращать внимания и отправиться в другое место.
Если Пустые не могут выбирать, почему он выбрал? Или наши представления о них совершенно неверны?
Но сколько бы книг я ни прочитала, похоже, никто о них толком не знает. Знает только профессор Рената, а книг, по которым она читает лекции, в библиотеке нет. Наверное, можно наконец признаться ей в том, что я видела, но что-то глубоко внутри, какой-то ведьминский инстинкт, говорит: плохая мысль.
В конце концов закрываю книги, возвращаю на полки и иду на занятие. На этот раз чуть раньше — в основном потому, что хочу стоять у плиты на своём месте, когда он войдёт. Хочу, чтобы, войдя, он увидел меня уже там и не успел переменить выражение лица.
Склеп освещён, но плита пуста. Как и на днях: жутко, когда здесь никого нет.
Остальные понемногу собираются: Харкен и Нелль, потом Эмброуз и Авелин. Прежде чем занять место, Авелин одаряет меня взглядом, который берегла для меня все выходные: мы ещё об этом поговорим, и не думай делать вид, будто не будем. Замечаю, что Нелль смотрит примерно так же, только чуть мягче — может, читает что-то по моему лицу, видит, что внутри я и правда почти умираю. Наконец приходят Сейбл и ещё несколько опоздавших, все готовы к занятию.
Но База нет.
Он никогда не опаздывает. Либо приходит заранее с таким лицом, что чувствуешь себя помехой, либо появляется из прохода ровно вовремя. Свечи трепещут; Харкен бормочет что-то, чего я не разбираю; Авелин то и дело смотрит на заднюю дверь. Кто-то кашляет, прочищает горло. Другой спрашивает, который час.
Вдруг в дверях появляется фигура служителя в мантии, с фонарём в руке.
— Профессора Вейла здесь нет, — объявляет служитель. — Занятие отменяется.
Никто не двигается. Потом Нелль берёт сумку, молча выходит, Харкен следом. Проходя мимо, Эмброуз кладёт ладонь мне на руку; не знаю, что, по его мнению, ему известно, но эта доброта едва не ломает меня.
Авелин остаётся, оглядывает меня.
— Сатурна, выглядишь так, будто что-то выползло из лагуны и сдохло у тебя на лице. Где ты была? Пропускаешь ужины, завтраки. Я несколько раз к тебе стучала, а ты не отвечаешь. Что случилось?
— Знаю, — говорю я, благодарная за заботу, хотя мне всё ещё нужна дистанция. — Прости. Я… найду тебя позже, обещаю, мне только сначала нужно кое-что сделать.