Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Позже — это сегодня, потому что завтра я войду в твою комнату, отопрёшь ты дверь или нет. Честно предупреждаю. У меня есть способы. Под способами я имею в виду Эмброуза. Он умеет вскрывать замки.

— Сегодня. Обещаю.

Она долго смотрит на меня, будто решает, надавить ли; решает, что не стоит, и уходит.

Стою в пустом склепе, оглядываюсь, пытаюсь думать.

Первая мысль: Баз уехал, ушёл, сел на паром до Сольяно, и самый простой способ закончить начатое — оставить между нами воду и дать семестру истечь кровью.

Но это не похоже на правду. Он ведь сказал, что карьера важнее меня, позаботился мне это сообщить. Если карьера так важна, с чего бы пропускать занятие?

Может, ты его напугала, думаю я.

Нет, я знаю, в чём-то я его пугаю, но здесь что-то другое.

Его напугало что-то ещё.

Но что?

Сначала иду в преподавательские покои. Знаю, мне здесь быть не положено, но рискую. Однако всё пусто, двери всех спален открыты. Преподаватели, должно быть, преподают.

Потом опять библиотека, потом трапезная, потом просто бесцельно брожу по коридорам.

Если оставить в стороне его проблемы со мной, смертельно напугало его то, над чем он работал после того, как переспал со мной; ему понадобилось бы место, где больше никто не станет работать, возможно, где завеса достаточно тонка, чтобы помочь, где на полу уже начерчен меловой круг.

Аудитория Полуночных занятий.

Я так быстро поднимаюсь вверх по Мортис, что студенты на пандусах отступают с дороги.

Мчусь до самой вершины башни, по узкой каменной лестнице, несколько раз едва не запнувшись о платье. Твержу себе то же, что повторяла на каждой площадке: он работает, работал всю ночь, поднимет глаза, когда откроется дверь, я скажу что-нибудь колкое и уйду, зато буду знать, что он жив.

Но почему у меня такая паника?

Почему кажется, что случилось что-то страшное?

Почему я чувствую это в самой глубине души?

Едва могу дышать, и дело не в физическом напряжении.

Добегаю до двери, распахиваю её.

Одна дуга мелового круга на полу наполовину стёрта; стол придвинут под окно, на нём ещё слабо горит лампа, книга раскрыта там, где её оставили, рядом стопка бумаги, на спинке стула висит его сюртук.

И тут я вижу его.

Он на полу, лицом вниз, в белой рубашке, с подтяжками на плечах.

На рубашке красные пятна от лопатки вдоль середины спины, и со страшной ясностью понимаю: то, что растекается вокруг, не тень. Тени не блестят багрянцем.

О нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, НЕТ!

Из меня вырывается вой зверя; я уже на другом конце комнаты и падаю на колени, с силой ударяясь о каменные плиты. Обе ладони на его спине, на промокшей, испорченной рубашке; повторяю его имя: «Баз, Баз, Баз, пожалуйста!» Но сквозь ткань чувствуется неподвижность, в ладони ничто не отзывается: ни пульса, ни податливости, совсем ничего от него.

Боже, боги, богини, кто-нибудь, хоть кто-нибудь, пожалуйста, пожалуйста, нет.

Нет. Пожалуйста, пусть это будет неправдой.

Всё не так, как кажется. Такого не может быть.

Нужно увидеть его лицо.

Он тяжёлый, и эта мёртвая тяжесть — худшее, что когда-либо чувствовали мои руки. Но я просовываю ладони под плечо, поворачиваю к себе; сначала он поддаётся медленно, потом сразу весь, голова откидывается…

Горло разверзнуто.

Разрез от одного края до другого, внутри цвет, которого никто не должен видеть; глаза открыты, но ни на что не смотрят.

Янтарные, золотые, пустые, такие пустые, такие неподвижные, немигающие.

Глаза мертвеца.

Из меня вырывается вопль. Не могу дышать, воздух не входит, грудь сжалась и стала тесной; комната сереет по краям, сейчас я упаду на него в обморок.

Выпрямляюсь, насколько могу, прижав ладонь ко рту, отвожу взгляд, пытаюсь втянуть воздух.

Мне так страшно.

Блядь, мне так страшно.

Это не может быть правдой.

Этого не может происходить.

— Нет, — говорю вслух — ему, комнате. — Нет. Нет, Баз, нет…

Снова смотрю на него, ожидая, что он уже пошевелился и смотрит мне в глаза. Но он всё там же, безжизненный, смотрит вверх, в ничто.

Беру его за руку — не знаю, что ещё делать своими руками. В руке мужчины с разрезанным горлом нет пульса, но всё равно беру: нужно коснуться чего-то от него, что не разрушено; ведь эта рука была на мне той ночью; ведь я глупая девчонка, которая не может поверить своим глазам.

И в этом прикосновении, в миг, когда моя кожа встречается с его, меня захватывает видение.

Вижу комнату в свете огня; не сразу понимаю, что сижу в кресле и смотрю глазами База. Напротив другое кресло, в нём высокая фигура с прямой спиной, длинная кисть на подлокотнике.

Ректор Лэр Карантис.

Даже обрывок его силуэта ни с чем не спутаешь; звука нет, но ощущаю давление неслышного разговора, будто речь идёт о чём-то тяжёлом и серьёзном.

Затем видение переносится на моё лицо в склепе, мой голос доходит до него со словами: «Тогда только это и получишь». Но звук — не просто звук, а тяжесть в его груди, то, что он сказал и не мог взять обратно; я вижу, как моё лицо кривится, прежде чем я отворачиваюсь и хлопаю дверью.

Потом его рука на бумаге, его почерк ложится на страницу при свечах; пишет что-то, чего я не могу прочесть, а потом боль — всепоглощающая боль вдоль спины, резкая колющая боль по обе стороны позвоночника, тошнотворный звук клинка, проходящего сквозь жилы и кожу, потрясение от всего этого, прежде чем всё меркнет.

Он падает. Чья-то рука в волосах, оттягивает голову назад. Он смотрит в потолок. У уха шепчет голос, хриплый, гортанный, кажется знакомым, но я не могу его узнать, не могу разобрать слов.

Потом холод поперёк горла, прежде чем наружу хлынет тепло, смешиваясь с запахом железа; последнюю его мысль я скорее чувствую:

Сатурна. Я должен её предупредить.

И больше ничего.

Прихожу в себя рядом с ним, на четвереньках, дышу коротко, рвано, рука всё ещё сжимает его руку, и посреди опустошающего горя я понимаю…

Дар сработал.

Дар сработал на нём, как в первый раз. Дар, который с тех пор больше не проявлялся.

Почему же теперь?

Потому что мой дар тянется к мёртвым.

Вот что он делает, что делал всегда. В первый раз Баз нёс Роэна, держал его близко и открыто на плите, с осколком в руке, — поэтому тень Роэна пришла ко мне… с тех пор он никого не держал настолько близко.

Сейчас он несёт себя.

Он сам — мертвец, которого несёт; правило действует, и потому я знаю, что его больше нет.

Его больше нет.

Его больше нет!

Сажусь на пятки, осторожно выпускаю его руку, с величайшей бережностью кладу ему на грудь, будто могу причинить боль. Грудь не движется. Больше никогда не будет двигаться.

Закрываю лицо ладонями и плачу. Я здесь, на полу аудитории Полуночных занятий, с кровью любовника на руках, рядом его разрезанное горло, — и вот мне двадцать один в тот день, когда отец впервые почувствовал себя плохо, потом — когда Морена вернулась из школы с жаром, потом мне двадцать два, они оба умирают у меня на глазах, я не смогла их спасти, и вот я здесь, сейчас, и это случилось снова.

Только не снова. Пожалуйста, не он, не это.

Не могу снова через это пройти.

Не могу снова кого-то потерять.

Не его. Не сейчас.

И тут под рыданиями что-то во мне крепнет, что-то твёрже и острее горя, что-то вспыхивает надеждой. Надежда так опасна, я знаю, но она здесь — маленькие угольки, которые могут стать чем-то большим.

Может быть, мне не придётся снова через это проходить.

Мать не позволила мне спасти отца и сестру.

Сейчас ничто не мешает.

Череп Морены под защитными чарами у меня под кроватью, с ним гримуар. Меловой круг уже начерчен на полу рядом, сама башня — место, где завеса тонка, потому здесь и проходят Полуночные занятия.

Убираю ладони от лица, смотрю на него: всё ещё мёртвый, всё ещё лежит на спине, прекрасные золотые глаза смотрят в ничто, вокруг бесконечная лужа крови.

42
{"b":"982682","o":1}