Я ждала тишины, но получаю не ту тишину.
Это как потянуться к двери и найти одну стену. Не тьму, не расстояние — стену. У отсутствия есть край. Я знаю, где должен быть отец, где должна быть Морена. Завеса в той стороне не кажется пустой. Кажется… запечатанной.
Не знаю, что об этом думать. Ни бабушка, ни мать не учили, что значит, когда мёртвые, к которым тянешься, не там, где должны быть. Не знаю, ушли ли они дальше каким-то непонятным мне образом, но, даже если ушли в загробный мир, в Прекрасную страну, как называем её мы, островитяне, они всё ещё должны быть доступны. Должны же они где-то быть. Не знаю, то ли я неправильно к ним тянусь… то ли с ними что-то случилось.
И прежде, чем я успеваю проглотить ужас этой мысли, всё приходит в движение. Я возвращаюсь быстро: тело на той стороне рывком тянет меня назад, сквозь затхлый воздух, прежде чем та часть меня, что в завесе, решает вернуться. Сначала чувствую огонь на поляне, потом холодную жёсткую траву под ладонями, потом под сорочкой, потом голос Карантиса, произносящий моё имя.
Я открываю глаза.
Он смотрит на меня. Лицо спокойно, глаза — нет. За миг до того, как я открыла глаза, он прочёл на моём лице что-то неожиданное для себя; понятия не имею, что.
— Грейторн, — произносит он.
— Пьетранера.
Он ждёт, приподняв резко очерченную бровь.
— Её деревня называлась Пьетранера, — говорю я хриплым голосом.
Он кивает, делает отметку на пергаменте, затем отступает.
— Встаньте.
Я встаю на нетвёрдых ногах. Служитель уже у плеча, и вот я в мантии и тапочках иду по траве назад, не глядя на северный конец. Знаю, Баз смотрит. Знаю, он видел выражение моего лица, то же, что увидел Карантис.
Не отрываю взгляда от ног и возвращаюсь в строй.
Авелин сжимает мне руку, осторожно улыбается. Все всматриваются, будто хотят убедиться, что я в порядке, а я могу лишь слабо изобразить что-то успокаивающее.
Следующий Харкен, и я пользуюсь мгновением, чтобы оглянуться на База. Капюшон всё ещё надвинут, он смотрит прямо на меня золотыми глазами. Лицо под капюшоном такое же, как на террасе во время торжественного ужина: смесь жара и тревоги. С его наблюдательностью он, конечно, понимает, что со мной что-то произошло, и, кажется, ему с этим тяжело.
Пытаюсь в ответ успокоить его взглядом, хотя, по-моему, выходит паршиво.
Вокруг продолжается Испытание, один студент за другим, но всё сливается в туман. То, чего я коснулась, потянувшись к Морене и отцу, всё ещё во мне, вьёт гнездо; я не знаю, что это, но знаю, что буду притворяться, будто всё хорошо, иначе из-за меня Авелин позовёт целителя.
Наконец проходит последний студент. Гонг звучит в третий раз. Карантис сворачивает пергамент, поворачивается к поляне и поднимает руку.
— Свершилось, — говорит он. — Вы перешли. Вы вернулись. Идите и наслаждайтесь оставшейся частью Нокс Анима.
Мы все облегчённо вздыхаем, поворачиваемся и выходим с поляны той же дорожкой, по двое, под фонарями преподавателей, а над головой длинным зелёным роем светлячки. Я не оглядываюсь на поляну. Не поднимаю глаз к небу Кровотечения. Иду по дорожке, глядя в землю.
Мне нужно поговорить об этом с Базом. В этом будто есть какой-то важный смысл, и он единственный из знакомых, кто поймёт, хотя бы потому, что знает: я ведьма.
Но поймать База нужно сегодня. Иначе он уедет на полуночном пароме, а у меня нет сил сидеть с этим ещё пару дней.
— Пойдём ко мне, — говорит Авелин, когда мы входим в школу; стены тёплые, почти уютные. — После такого тебе не стоит быть одной.
— Ты даже не знаешь, что случилось, — шепчу я.
— И рассказывать не обязана, — говорит она. — Но предложение в силе.
— Нет, мне… мне надо немного побыть у себя.
— Сатурна, — предостерегает она.
— Всё будет хорошо, — говорю ей, натягивая слабую улыбку, которая никого не обманет. — Просто дай мне побыть сегодня одной.
Она долго смотрит, поджав губы.
— Если передумаешь — приходи. В любое время, слышишь?
— Приду.
Сворачиваю в свой коридор и иду в комнату.
Ночная бабочка на балке над кроватью. Не здоровается, как обычно, но, думаю, чувствует, что мне не до разговоров.
Но вместо того, чтобы раздеться или разуться, я прислоняюсь спиной к закрытой двери, прижав к ней ладони, и несколько раз глубоко вдыхаю; мысли бурлят. Знаю, что сделаю, и знаю, как мало у меня времени.
Снимаю фонарь с крюка у двери и выхожу. Нужно добраться до База прежде, чем он сядет на паром.
Глава
шестнадцатая
БАЗ
Капитан уже ослабляет кормовой швартов, когда я слышу её.
— Баз!
Оборачиваюсь, держась за поручень сходней. В этот час на причале светят лишь три фонаря на железных кольях, чуть покачивающихся на морском ветру; туман поредел настолько, что я вижу камни под ногами на двадцать шагов назад, до водных ворот. Оттуда выбегает Сатурна — ко мне, всё ещё в тапочках и чёрной мантии для Испытания поверх белой сорочки, волосы распущены по плечам.
Капитан, надо же, именно сейчас решает заговорить.
— Садитесь или нет, профессор?
— Нет…
В ответ он хмыкает, втягивая сходни, и отчаливает. Паром тарахтит в туман и исчезает прежде, чем Сатурна добегает до меня.
Она останавливается в нескольких футах, тяжело, часто дыша. На скулах полоса румянца от бега на холоде, сорочка чересчур видна там, где мантия неплотно запахнута у горла, и я изо всех сил стараюсь быть безупречным джентльменом и не пялиться. Я встречаю её взгляд, как тогда на поляне: слишком открытые, слишком живые глаза, принёсшие что-то с собой обратно.
— Вы опоздали на паром, — говорит она.
— Похоже на то, — отвечаю я, прочищая горло.
— Простите.
— Я не жалею. — Замолкаю, наблюдая, как на её лице мелькает улыбка. — Будет ещё один. Сегодня они ходят допоздна, чтобы развезти преподавателей по домам. — И хорошо, что на этом никого из них не было: стали бы гадать, зачем я так поздно разговариваю со студенткой.
— Просто… мне нужно с вами поговорить.
— Это я уже понял, — отвечаю и смотрю на школу: охрана обходит здание. Стражи Коллегии Мортис относятся к службе очень серьёзно; сомневаюсь, что в их обязанности входит следить за внеучебными интересами профессора, но лишняя осторожность не повредит.
— Только не здесь, — продолжаю я. — Сегодня на морской стене два стража, и оба знают меня в лицо. Пройдёмте со мной.
Она кивает, подстраивается под мой шаг, словно делала это сотни раз, словно мы целыми днями гуляем по школе вместе. Сгибаю пальцы опущенной руки, борясь с желанием протянуть руку и взять её за руку, будто мы и это делаем постоянно. Поднимаемся по каменной лестнице с причала вдоль внутренней стороны стены водных ворот и заходим в длинную тень восточного крыла, куда не совсем дотягивается свет фонарей.
Ночь вокруг тихая — так бывает в Мортис после Испытания: вымотанные второкурсники по комнатам, преподаватели борются с желанием вздремнуть в преподавательской, прежде чем отправиться домой. Небо Кровотечения над нами всё ещё густо-красное, как бывает при истончении завесы, но отражённого от воды света хватает, чтобы окрасить камни под ногами в приглушённую медь. Всё притихло, будто мы идём сквозь шёпот.
— Расскажите, что произошло, — прошу её. — На Испытании. Полагаю, именно это вы хотите обсудить.
Вполголоса она рассказывает всё с той минуты, как Карантис дал задание. Переход. Эмилита Видальго и название деревни — Пьетранера. Обмен. Попытка дотянуться до отца и сестры. То, что должно было быть на месте, но не было. Пока слушаю, сердце разгоняется: всё, что она говорит, соотносится с моим исследованием… не знаю как, но соотносится.
— Я изучаю это чуть больше двух лет, — осторожно говорю я. — Не знал, что это… и, честно говоря, до сих пор не знаю. Но знаю: что-то есть. Знаю, это связано.
Не останавливаясь, она поворачивает ко мне голову.