Она делает паузу и переворачивает страницу, на которую даже не смотрит.
— Мортис, в котором вы сегодня сидите, — уже не тот Мортис, что построил Эдуардо Спанелли. Стал ли он лучше — вопрос, который я оставляю каждому из вас.
Я не поднимаю головы и исписываю страницы: большая часть этих сведений для меня нова. Лекция продолжается ещё час, охватывая первые столетия. Она не задаёт вопросов и не предлагает обсуждать. Просто вещает.
С ударом колокола она закрывает книгу и уходит, не объявив конца занятия и не сказав ни слова на прощание, словно её всегда ждут дела поважнее.
Несколько мгновений я сижу, всё ещё держа перо над страницей.
Ауремонте осудил это искусство, сказала она. Все его осуждали. Потом пришла чума, государству понадобились некроманты, стены Мортис перестроили из чёрного камня, и осуждение тихо прекратилось. Для них. Не для остальных из нас.
Мы существовали задолго до этого университета. Бабушка говорила, что в Мортис научились читать кости, подсмотрев, как это делают островные ведьмы, а потом переписали методику на латыни и объявили своей. Не знаю, правда ли это. Вполне в бабушкином духе. Но вот что я знаю наверняка: узнай кто-то здесь, не с островов, — ректор, преподаватели, любой из студентов за этими партами, — на что на самом деле способны мои руки, меня не отчислят. Меня передадут Ауремонте, где ведьм всё ещё сжигают, когда их в одном месте собирается достаточно, чтобы костёр стоил потраченных дров. И следующей станет мама, потому что дар передаётся по роду. Стоит им меня забрать — и никто в семье не будет в безопасности.
Мама, которая создала защитные чары, спасшие мне жизнь, и больше не создала ни одних.
Я осторожно закрываю тетрадь.
Коридор быстро наполняется студентами. Я собираю вещи, когда рядом раздаётся голос — тихий и неторопливый.
— Ты очень много записываешь.
Я поворачиваюсь. Рядом стоит светловолосая девушка, прижимая к груди кожаную тетрадь. Говорит она так тихо, что я невольно наклоняюсь, чтобы расслышать.
— Мне многое нужно наверстать, — отвечаю я, стараясь больше ничего не сказать. Впервые другой студент захотел со мной поговорить, и я не хочу отпугнуть её болтовнёй.
— М-м. Наверное, нелегко привыкнуть. — Улыбка остаётся на месте, приятная и выверенная. — Присоединиться к нам на втором курсе, не пройдя первый. Должно быть, для тебя всё идёт довольно быстро.
Вот оно. Та же ниточка, за которую Веронелль тянула у водяных ворот, — я не сдавала практических экзаменов. Но эта девушка подбирается к ней с другой стороны. Осторожнее, словно не хочет, чтобы я поняла: она выуживает ответы.
— Кажется, — говорю я лёгким тоном. — Но я всегда быстро училась. Так бывает, когда растёшь на острове: не сумеешь разобраться сама — полгода жди, пока приедет кто-нибудь и научит.
Её улыбка становится самую малость шире.
— Фернхоллоу, верно?
— Верно.
— Слышала, там прелестно, — говорит она так, словно ничего подобного не слышала, а возможно, и о самом месте слышит впервые. — Что ж. Уверена, ты справишься. Ты кажешься очень… — Она склоняет голову, будто выбирая слово с полки. — Целеустремлённой.
Она поворачивается и уходит, прежде чем я успеваю понять, приветствовали меня или нет.
Я всё ещё стою на месте, когда замечаю: Веронелль замедлила шаг у лестницы. Не оглядывается, но ждёт ровно столько, чтобы я успела поравняться с ней. Я так и делаю. Долгую минуту она молчит, и я уже собираюсь ляпнуть какую-нибудь глупость о занятии, лишь бы заполнить тишину, когда она говорит, не глядя на меня:
— Сейбл Уинтерборн ещё никому не говорила, что у него на родине прелестно.
Сейбл Уинтерборн. Так вот как её зовут. Имя ей подходит.
— Так мне и показалось, — говорю я.
— Не пойми неправильно, она не жестокая, просто бывает немного расчётливой. — Веронелль косится на меня, на миг сверкнув огромными голубыми глазами. — Ты неплохо справилась.
— Спасибо?
— Это был не комплимент. Наблюдение. — Но на губах мелькает тень улыбки. — Следующее у тебя занятие Уэллспринг, в восточной галерее, на нижнем уровне. Знаешь, где это?
— Найду.
Она сухо фыркает.
— Не найдёшь. За фонтаном сверни во второй коридор, не в первый. Первый ведёт в часовню, и придётся высидеть благословение, которого ты не просила. — Она ускоряет шаг и уходит вперёд по пандусу. — Только не опаздывай. Уэллспринг не запирает дверь, как Вейл, но посмотрит с таким разочарованием, что пожалеешь, что не заперла.
Она исчезает в потоке студентов на лестнице, а я остаюсь обдумывать услышанное. Сереброволосую девушку зовут Сейбл Уинтерборн; она не жестока, зато расчётлива. А Веронелль Кейн при подходящих обстоятельствах и по прошествии достаточного времени, возможно, согласится меня терпеть.
А, и в первый коридор сворачивать не надо.
Я сворачиваю во второй.
В аудитории Уэллспринг тепло, пахнет сушёными травами, пчелиным воском и чем-то цветочным. Сама профессор Уэллспринг — круглолицая женщина с буйными рыжевато-каштановыми волосами, выбивающимися из пучка, в платье сливочно-жёлтого цвета, которое кажется слишком ярким для этого университета. Она широко улыбается, будто сразу рада меня видеть.
— Заходи, устраивайся, — говорит она, неопределённо указывая на комнату, где места расположены свободным кругом, а не рядами. — Сегодня работаем с призываниями для сосредоточения. Архитектура направленной речи: как слова формируют канал между живыми и мёртвыми. Ничего опасного, обещаю. Ну, почти. — Она подмигивает мне. — Небрежное призывание тебе не повредит, дорогая. Но может оставить за твоей спиной открытую дверь, и именно так создаётся большинство Пустых. Нами.
Несмотря на то, что прозвучало это довольно жутко, я тут же выдыхаю и уже чувствую себя как дома. По сравнению с прежними занятиями это — облегчение. Работа выстроена по порядку, шаг за шагом, всё на практике: именно такой осторожный ритуал по правилам я могу выполнять, не выдав ничего лишнего. Мы составляем призывания слово за словом, проверяем их резонанс, меняем формулировки, пока канал не становится устойчивым.
Уэллспринг ходит между нами и негромко поправляет с таким теплом, что даже критика кажется похвалой.
— Прекрасное чутьё, дорогая, только смягчи второй слог. Ты кричишь на мёртвых, а на вежливый тон они откликаются гораздо лучше.
К концу часа мне уже кажется, что я кое-что умею, а после вчерашней работы с костями это маленькая победа.
После занятия Уэллспринг вся вторая половина дня свободна, и я толком не знаю, куда себя деть. Дома немыслимо было представить пустой час. Всегда мама, дом, подол, который нужно подшить, куры, которых нужно накормить, яйца, которые нужно собрать, или еда, которую нужно скверно приготовить. Здесь время принадлежит мне, и я не знаю, как его нести. Кажется, не воспользуйся я им с умом — оно выскользнет из рук и разобьётся.
Я иду по пандусу к своей комнате, мимо Хранителей на втором пролёте, когда позади раздаётся стук трости о камень и чей-то голос:
— Сатурна Грейторн. Я весь день собиралась с тобой поговорить.
Я оборачиваюсь, удивлённая внезапным вниманием. Позади по пандусу поднимается девушка. Тёмно-каштановые волосы короче, чем у большинства женщин в Мортис, густая чёлка закрывает лоб, черты острые, кожа тёплого оливкового оттенка, а в быстрых тёмных глазах — доброта и озорство. Она ниже меня, стройная, в правой руке — деревянная трость с затейливой резьбой, тёмная, потёртая. Шаг быстрый и неровный. Я замечала её на всех занятиях, обычно рядом с похожим на неё улыбающимся парнем.
— Правда? — говорю я.
— Конечно. Новенькая на втором курсе, не сдававшая практических экзаменов? Ты самое интересное, что случилось с тех пор, как Келвик в прошлом семестре поджёг себе рукав на занятии Хетча. — Она догоняет меня; трость ритмично ударяет о камень. — Я Авелин. Авелин Холлуорд.
— Приятно познакомиться, Авелин, — говорю я, уже проникаясь к ней симпатией.