Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Я обещаю, желаю спокойной ночи ей и всей компании и отправляюсь обратно в своё крыло. Всю дорогу улыбаюсь про себя.

Кажется, я здесь всё-таки не так уж одинока.

Темнейшее искусство (ЛП) - _1.jpg

В субботу утром паром до бухты Брэкен полон народу. Жёны рыбаков едут домой с покупками; двое стариков спорят о лодке; девочка лет восьми с корзиной яиц на коленях всю переправу не сводит с меня глаз. Я ей не мешаю: помню, как сама в восемь лет глазела на всякого, кто казался достаточно интересным. Уж на того, кто только что покинул школу некромантии с дурной славой, я бы точно уставилась.

Мортис удаляется за моей спиной. Я не провожаю её взглядом, как провожала Фернхоллоу неделю назад. Поворачиваюсь к ней спиной, лицом к Брэкенским островам: они медленно выступают из тумана зелёными бастионами. Мышца в пояснице отпускает что-то, что сжимала с начала учёбы; напряжение понемногу отступает.

В пятницу «Работа с костями» далась мне труднее, чем в понедельник. Бедренная кость передо мной принадлежала мужчине, умершему в среднем возрасте; я раз за разом открывалась и теряла нить, словно спускала петлю. Вейл смотрел на меня дольше, чем на остальных, будто пытался разгадать, а я не смела взглянуть на него: боялась либо по-дурацки утонуть в этих янтарных глазах, либо того, что он каким-то образом заглянет глубже и обнаружит все мои тайны. Когда пришла моя очередь читать кости, он лишь велел сузить поиск, и всё.

Ещё была Сейбл Уинтерборн. Почти всё занятие она стояла рядом со мной и, кажется, выбрала место намеренно. С лёгкостью прочла свою кость, а потом наблюдала за нами. Она похожа на Вейла: словно знает больше, чем говорит, по крайней мере обо мне. Я заметила и то, что лишь в конце, когда она отошла, смогла снова дышать — будто её присутствие воздействовало на меня физически.

Пока я об этом раздумываю, паром входит в порт. На причале стоит Гибсон. Он замечает меня раньше, чем я его, и поднимает руку. Уголки рта на миг шевелятся — большей улыбки я не дождусь. Значит, скучал, хоть никогда в этом не признается. Правда, невольно задаёшься вопросом, насколько он скучал по мне самой, а насколько рад, что у него сегодня выходной от моей матери.

Я спускаюсь по сходням и обнимаю его прежде, чем он успевает решить, обнимать ли меня в ответ. На этот раз он не цепенеет: крепко и коротко кладёт руку мне на спину.

— Ну как там? — спрашивает он, забирая у меня сумку.

— Хорошо.

— Настолько плохо, да?

Я смеюсь.

— Нет, правда хорошо.

Просто рассказывать долго, а ему я не хочу. Всю свою болтовню хочу приберечь для мамы.

Он отвечает хмыканьем, и мы молча идём по деревне.

Воздух пахнет как всегда: смолой, морской солью, древесным дымом и медовыми булочками из пекарни. У склада сетей Антон чинит невод, сидя спиной к дороге. Он был моей первой любовью тем летом, когда мне было девятнадцать, и три года я думала, что и последней. Думала, мы поженимся… пока чума не забрала половину моей семьи, а мать не стала нуждаться во мне больше, чем он. Он не поднимает головы, я не замедляю шага.

Мы выходим из порта на скрипучий деревянный настил, петляющий среди пепельных вод, и я вдыхаю болотный воздух, позволяя ему наполнить лёгкие.

Всё там, где я оставила, всё выглядит и кажется прежним.

Но я знаю: за это короткое время я уже изменилась.

У дома косой свет и слабый вишнёвый оттенок неба, который наберёт силу лишь к сумеркам, придают нашему жилищу нездешний вид. Но куры с воодушевлением кудахчут мне навстречу, рады моему возвращению; даже лес за нашим участком словно склоняется в подобии поклона.

Внутри я нахожу мать на её обычном месте. Несколько мгновений она смотрит на меня с пустым выражением лица, с какой-то незнакомой мне прежде отстранённостью в глазах. И по ней я понимаю: во мне она не видит ни Сатурну, ни Морену.

Я для неё чужая.

— Да? — говорит она. Белки глаз пожелтели ещё сильнее, всё тело напряжено, словно в дом вошёл грабитель.

— Здравствуй, мама, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а улыбка оставалась радостной. — Это твоя дочь, Сатурна.

Она смотрит на меня ещё мгновение, и за это словно растянувшееся время самый глубокий страх пронзает меня между рёбер, как копьё. Что, если всё? Что, если она не вспомнит, кто я? Что, если я оставила её надолго и теперь стала чужой?

Потом она расплывается в улыбке.

— Сатурна. Конечно. Моя дочь.

Я едва не падаю на колени. Собравшись, сажусь на стул рядом и беру её за руку. Рука тёплая, пальцы сжимают мои довольно крепко, и это даёт мне понять, что, несмотря ни на что, с ней всё хорошо.

— Прости, что меня не было всю неделю, — говорю я. — Я была в школе.

Она хмурится.

— Хорошо. А ты не слишком взрослая для школы?

— В университете, — напоминаю я. — Помнишь, я теперь в Коллегии Мортис. Только в будни. А на выходные всегда буду возвращаться.

Она хмурится ещё сильнее.

— Тебя не было несколько месяцев.

Я качаю головой; страх снова подкрадывается ледяными пальцами.

— Нет. Нет, всего неделю. Я уехала в понедельник, а сегодня суббота. Даже меньше недели.

Она отворачивается и выпускает мою руку.

— Мне было так одиноко. Только твой отец и Гибсон составляли мне компанию.

— Последние несколько дней, да, — говорю я с мольбой. — Гибсон и отец о тебе заботятся. Но я буду приезжать каждые выходные, насколько это будет возможно.

На самом деле мне сделали особое исключение, поскольку я ухаживаю за матерью, и я не уверена, насколько могу им пользоваться. Большинству студентов не удаётся бывать дома так часто, как мне. У них есть каникулы: несколько недель летом, а зимой — на Ночь Завесы и Новый год. В остальное время полагается оставаться на Мортуа. Но когда я упомянула Карантису, что за матерью ухаживаю только я, он разрешил мне по необходимости ездить домой на выходные, если это не будет мешать учёбе, в том числе предстоящим Полуночным занятиям по субботам.

— Хорошо, — наконец говорит мать, остановив взгляд на отцовском черепе. И тут я замечаю, что он сдвинулся. Прежде смотрел на море, а теперь повёрнут скорее к ягодным зарослям, и пыль вокруг нарушена. Вообще черепа по возможности полагается не тревожить — во всяком случае, череп хозяина дома. С Мореной я, разумеется, это делаю довольно часто.

— Всё в порядке? — спрашивает Гибсон, входя в дом со шляпой в руках.

— Всё просто прекрасно, — говорит мама, но слова тусклые, пустые.

Я похлопываю мать по руке, встаю и подхожу к Гибсону.

— Ты уверен, что с ней всё хорошо? — шепчу я.

Он трёт лоб основанием ладони.

— А почему нет?

— Потому что я впервые оставила маму одну? — говорю я. — Ей кажется, что меня не было гораздо дольше.

— Для неё время идёт не так, как для нас с тобой. — Он едва заметно улыбается. — Всё настолько хорошо, насколько возможно. Она по тебе скучает, ты для неё весь мир, и впервые тебя нет рядом постоянно. Но, сама видишь, она не страдает.

Я оглядываюсь на неё. Она опять напевает себе под нос, на вид довольная. Вина сжимается в груди кулаком, но я проглатываю её. Приходится, иначе я, наверное, так и не уеду.

Следующие несколько часов проходят без происшествий. Гибсон уходит к себе, в крошечную хижину в лесу, минутах в пятнадцати отсюда, а я хлопочу по дому. Дел ещё много, и хотя с самым необходимым Гибсон справляется, женской руки тут не хватает. Я вытираю пыль, скребу и мою, чиню мамину одежду — мама начала, но забыла. Потом привожу в порядок весь дом и готовлю ей обед.

Когда она поела, я уговариваю её прогуляться до воды. По дому она медленно шаркает сама, но на улице мне приходится крепко держать её под руку: равновесие подводит, и я боюсь, что она оступится.

— Я беспокоюсь, — говорит она, и ветер откидывает назад её седеющие волосы.

— О чём? — спрашиваю я, крепче сжимая её руку.

— О моей матери. Она ведь ещё жива?

— Нет, — отвечаю я. Гибсон говорит, что нужно всегда подыгрывать ей и не поправлять, и иногда я так и делаю, когда речь об отце или Морене. Но не о людях, которые умерли давным-давно, особенно если мама не выглядит расстроенной. — Нет, твоя мать умерла уже очень давно.

16
{"b":"982682","o":1}