— Откуда это? — спрашиваю я.
— Харкен, — отвечает Авелин. — Он у нас местный поставщик нелегального спиртного.
Харкен пожимает плечами.
— Ну а что, кто-то же должен.
Я сажусь на край кровати, стараясь не задеть ногу Веронелль, и отпиваю. Вино лучше всего, что я когда-либо пила дома; оно медленно разливается внутри теплом, подхватывает меня где-то под рёбрами, и что-то отпускает. Будто плечи целую вечность были подняты до ушей и наконец опустились.
— Ну вот, — говорит Авелин, наконец повернув ко мне голову. — Добро пожаловать, добро пожаловать. Мы просто умирали от желания тебя сюда затащить.
— Умирали — сильно сказано, — замечает Веронелль.
— Я умирала. Остальные проявляли пассивное любопытство.
— Всё так, — подтверждает Эмброуз.
Я опускаю глаза в кружку.
— Ну, спасибо. Я рада, что вы меня позвали.
— Да брось. Думаю, мы все помним, каково было в первый день здесь, — говорит Авелин. — Мне повезло, со мной был Эмброуз, но даже так понадобилось время, чтобы со всеми познакомиться.
Разговор переходит на их первые впечатления от школы. Авелин рассказывает, как не туда свернула и очутилась в преподавательской, где профессор Уэллспринг дремала, прикрыв лицо книгой. Эмброуз — как нёс тарелку к столу и уронил весь ужин, а один из старшекурсников на нём поскользнулся, и первые несколько недель Эмброуз был уверен, что тот его проклял. Веронелль немногословна: в школе, по её словам, холодно и сквозняки. Харкен сухо смеётся, рассказывая, как отец посадил его на материке на поезд до порта Сольяно и больше он отца не видел. По тому, как остальные воспринимают эту новость, мне кажется, Харкен уже об этом рассказывал.
Ещё я замечаю, что, когда говорит Веронелль, Эмброуз слегка напрягается, словно вслушивается внимательнее, хотя и не смотрит на неё. А когда говорит он, она опускает глаза на ногти и начинает теребить кутикулы. Интересно.
Эмброуз переворачивается на бок и щурится на меня с пола.
— Так как ты поняла, что хочешь стать некроманткой? — спрашивает он.
— О, — говорю я, пытаясь подобрать способ сказать правду. Отпиваю вина, готовясь к речи. — Вообще-то причин было несколько.
— Например? — спрашивает Веронелль.
Я хотела вернуть отца и сестру.
— Я хотела изменить мир к лучшему и решила, что это лучший способ.
Никто ничего не говорит. Я вижу, что мне не верят.
— Похвально, — наконец произносит Эмброуз.
Я встречаюсь взглядом с Авелин. Её взгляд говорит: ты можешь сказать нам правду, с нами ты в безопасности. По крайней мере, именно это я в нём чувствую.
Вместо этого я выбираю полуправду.
— А ещё мои отец и сестра умерли от чумы. С тех пор я пытаюсь понять смерть. Думала, может, это поможет мне… с ней примириться.
— Мне жаль, — тихо говорит Веронелль.
Я неловко пожимаю плечами.
— Не стоит. Уверена, не я одна кого-то потеряла.
Все переглядываются, что-то негромко говорят. Я узнаю, что Веронелль потеряла лучшего друга, близнецы — кузенов, тётю и дядю: целая семья погибла. А Харкен — бабушку и дедушку.
— Но до чумы некромантия тебя совсем не интересовала? — спрашивает Эмброуз. — А сколько тебе лет?
На миг в комнате становится тише.
Я снова отпиваю.
— Двадцать семь.
— Я так и знала, — говорит Авелин. — Не то, чтобы ты выглядела старой или старше нас, просто… не знаю, чувствуется, что ты больше пережила.
И не говори. Сердце щемит при мысли о матери, которая одна сидит в нашем домике. На миг меня придавливает вина — так бывает всякий раз, когда я какое-то время о ней не думаю.
— Двадцать семь, — задумчиво повторяет Веронелль. — Возможно, поэтому тебя зачислили сразу на второй курс без практических испытаний.
— Наверное, поэтому, — отвечаю я вежливо, но твёрдо: меня уже немного раздражает, что она постоянно возвращается к этой теме.
— Что ж, — торопливо говорит Авелин, одаряя меня такой же улыбкой, как у брата. — Значит, ты у нас старшая. Когда Мортис наконец сделает что-нибудь ужасное с кем-то из нас, похороны на тебе.
Я смеюсь.
— Справедливо.
— Я хочу морозников. Очень много. — Она поднимает ко мне кружку, глаза искрятся. — И скандал.
— Записала.
Веронелль встаёт и без просьбы доливает мне вина.
— Карантис сегодня утром вызвал к себе третьекурсника. Не помню, как его зовут. Леонас? Кажется. Он из Сольяно, очень высокий, худой, с белыми волосами. Вышел с таким видом, будто ему дали пощёчину.
Я замираю с недонесённой до губ кружкой.
— Ректор разговаривает со студентами? Я с ним ещё не встречалась.
— Редко. Со мной он говорил дважды, почему-то оба раза об одном и том же эссе. Если он к тебе обращается, причин обычно может быть две.
— Какие же?..
— Либо ты исключительная… либо обречена.
Авелин фыркает в кружку: мол, да ладно.
— Так говорят, когда на самом деле ничего не знают. Он безобидный, просто предпочитает собственное общество. Половина здешних профессоров такие.
Я делаю долгий глоток. Тепло от вина добралось уже до самых рук. Ставлю кружку на пол, чтобы не пролить.
— Это заметно, — осторожно говорю я. — Чудаки они. Особенно профессор Вейл.
Надеюсь, они не замечают, что я выуживаю сведения о нём. Но Авелин смотрит на меня так же, как тогда, когда мы уходили с кладбища, и я понимаю, что заинтересовала её.
Харкен отпивает и прочищает горло.
— У Вейла несколько лет назад кое-что случилось. Никто об этом не говорит.
— Что случилось? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня. Его лицо невозможно прочесть.
— Такое, о чём говорить перестают.
И, словно израсходовав недельный запас слов, снова принимается за своё вино.
— У него пропал ассистент, — поясняет Авелин, понижая голос, будто Вейл может нас услышать. — Однажды не пришёл на занятие. Никто не знает, что с ним случилось.
Я выпрямляюсь.
— Вот как? Это и есть то самое происшествие?
— Ну, поползли слухи, сама понимаешь, — продолжает Авелин. — Профессора Вейла проверяли, но всё закончилось ничем.
— Разумеется, всё это лишь слухи, — отрывисто говорит Веронелль. — Это произошло ещё до нашего поступления. Очевидно, Вейл тут ни при чём, иначе он бы уже не преподавал.
Помолчав немного, Эмброуз садится и тихонько хлопает в ладоши, пытаясь переменить настроение в комнате.
— На этой жизнерадостной ноте, Нелль, — говорит он, глядя на неё с лёгким раздражением; от человека с его солнечным нравом и это немало. — Куда Харкен дел вторую бутылку?
— Под кровать.
Я остаюсь сидеть, пока они суетятся вокруг, доставая ещё одну бутылку. Пью из кружки, теперь медленнее. Вино в руке стало теплее, чем должно, — а может, это мне стало холоднее.
Благоразумная женщина сейчас думала бы о лице Харкена, когда он сказал: такое, о чём говорить перестают. Или о том, как Авелин понизила голос, рассказывая о пропавшем ассистенте. О том, что из-за этого профессора Вейла проверяли.
Но я, видимо, не настолько благоразумна, потому что думаю о руке Вейла на моей руке на надгробии. О чём-то туго скрученном, что я почувствовала под его сосредоточенностью. О том, как его дыхание шевельнуло волосы у моего уха, когда он сказал: камень — якорь. О том, как у запястья, прижатого к камню, там, где бьётся пульс, разлилось тепло и не уходило всю дорогу назад через мост.
Потом, как я уже приучаюсь делать, отгоняю эти мысли вместе со всем остальным, о чём стараюсь не думать.
Остаток вечера я пью и болтаю со всеми, постепенно приучаясь, как и остальные, звать Веронелль Нелль («Когда меня называют полным именем, кажется, что я в чём-то провинилась»), а потом все начинают зевать: пора спать.
Авелин провожает меня к двери и прислоняется к косяку.
— Вечера по четвергам. Считай, теперь ты приглашена постоянно. Не заставляй меня гоняться за тобой по пандусу.
— Не заставлю.
— Ах да, раз ты сказала, что на выходные едешь домой, постарайся привезти с островов приличного печенья. Шоколадного, с начинкой из сливы и инжира. Летом мы ездили в Элмшейд, но я уже съела всё вкусное.