Келвик удивлённо смотрит на меня, но удивление быстро сменяется весельем; он слегка кланяется — одновременно изящно и чуть насмешливо — и молча отступает в толпу.
Сатурна поднимает на меня глаза.
— Это было очень уж в открытую.
— Да, — соглашаюсь я и беру её за руку. — А кто сказал, что я скрываюсь?
Она прижимается ко мне так, как теперь всегда, то есть естественно, словно и должна находиться у меня в объятиях. Свободная рука лежит у меня на плече, моя на её талии; под ладонью гладкий изумрудный атлас. Струнный квартет в углу играет медленный минорный вальс, и мы легко находим ритм. Она хорошо танцует, двигается с удивительной лёгкостью — всякий раз это удивляет, учитывая, какую тяжесть несёт во всём остальном.
А ещё тяжесть грудей, которые лиф отлично поддерживает.
— Ты пялишься, — говорит она.
— Ты сшила это платье, — отвечаю я, притягивая ближе, чем кому-либо из наблюдающих могло бы показаться уместным.
— Я в курсе, что сшила.
— Тогда знаешь, почему я пялюсь.
Она сдерживает улыбку и отворачивается, а я продолжаю смотреть. Между нами гудит связующая нить: я всё ещё не вижу её глазами, но чувствую, и за последние дни она не бывала такой ровной — идёт от неё ко мне, как натянутая, но не напряжённая нитка. Может, мы наконец снова нашли опору, так сказать. Может, она наконец меня простила. А может, это просто в моём духе — слишком много об этом думать.
Хочу сказать ей что-то честное. Но пока не скажу. Не уверен, что имею право и что это принесёт мне хоть какую-то пользу. Но оно здесь, давит изнутри груди; думаю, она тоже чувствует, потому что перестаёт пытаться читать моё лицо и просто позволяет глазеть на себя, пока мы движемся по бальному залу, подхваченные мечтательной музыкой и светом свечей.
Одна мелодия кончается, другая начинается, а мы не расходимся. Теперь понимаю, что это странно: на чужой взгляд преподавателю положено потанцевать со студенткой один танец, и всё.
Но она чуть приподнимает подбородок, чернота в синих глазах расширяется, и я уже готов наклониться, когда кто-то сзади касается её плеча.
За ней профессор Рената в парадном чёрном. Маска строгая, с длинным узким клювом, совсем без украшений. Она улыбается Сатурне той любезной профессиональной улыбкой, какой пользуется на истории. Глаза в тёмных прорезях маски совершенно не соответствуют улыбке.
— Не возражаете, если я одолжу профессора на танец? — спрашивает она Сатурну своим отрывистым голосом. — Давно собиралась поздравить с выздоровлением.
О боже, нет.
Вежливо отказаться невозможно, и мы оба это знаем. Сатурна отступает, кивает, даже делает полуреверанс, берёт свежий бокал шампанского у проходящего служителя и идёт искать Авелин. Слежу за ней, пока толпа не смыкается, потом поворачиваюсь к Ренате и беру её за руку: ничего другого не остаётся.
Она хорошо танцует. Конечно, у неё были десятилетия практики. И всё же на удивление проворна.
При первом повороте накрывает запах: волна чего-то сладкого, цветочного, нанесённого поверх другого — более старого, чуть маслянистого, что цветы пытаются скрыть. Нелепым образом вспоминается бабушкин шкаф и все сложенные там норковые шубы.
— Хорошо выглядите, — говорит она. — Должно быть, грипп был не так серьёзен, как нам рассказывали.
— Быстро поправляюсь, — отвечаю я.
— Вижу. — Она поворачивается под моей рукой, длинный клюв маски отклоняется и возвращается. — Слышала, утром вы были в библиотеке.
Приподнимаю бровь. И что?
— Я часто бываю в библиотеке.
— Читали мою статью, насколько понимаю. — Произносит любезно, словно знать это естественно, словно преподаватели постоянно следят за чтением друг друга в реальном времени. — Надеюсь, вам было интересно.
Сдвигаю брови, замедляю шаги.
— Вашу статью?
— Да. «О формировании искажённых возвращений: историко-теоретическая модель», профессор Р. Ахтерберг. Это я.
Стараюсь сохранить невозмутимое лицо.
— Ваша фамилия — Ахтерберг? Я думал, Рената.
— Нет, глупый мальчик. Рената — моё имя.
Статью написала она. Не он — она.
Профессор Рената, архивист.
— Этой работой я горжусь больше всего, — продолжает она. — Коллеги сочли историческое обоснование слишком умозрительным. Им нравится, когда ужас надёжно остаётся в прошлом. — Короткая пауза, точно в такт музыке. — А вы поверили?
— Какой части?
— В богов, — говорит она. — Безымянных. Тех, кто существует вне нашего зрения, кто всегда был здесь, кого мы просто решили не видеть. — Склоняет голову; глаза за маской маленькие, холодные. — Вы верите в них, Себастьян?
— Верю доказательствам, — выговариваю я. От всего разговора начинает кружиться голова, запах сирени пропитывает нос.
— Да, — говорит она. — Думала, вы так и скажете.
Снова поворачиваемся. Я сохраняю бесстрастное лицо и перевожу внимание с одного на другое, осматривая зал, как теперь всегда делаю по привычке. На другом конце вижу Сатурну у стола с пуншем вместе с Авелин: изумруд её платья — неподвижная точка в серебряном зале. Для меня она маяк безопасности.
Перевожу взгляд на Ренату: та всё ещё пристально смотрит жёсткими, сосредоточенными глазами.
И тут замечаю служителя.
Один из служителей в парадной чёрной ливрее пересекает зал ровным шагом, неся большой поднос с бокалами шампанского. Доходит до середины танцевальной площадки — пары движутся вокруг, музыка играет — и приседает, ставит поднос на пол. Не на стол. Не на какую-то поверхность. Просто ставит весь поднос шампанского на пол посреди бального зала; хрустальные бокалы чуть позвякивают, когда он опускает его с осторожной размеренностью человека, исполняющего приказ до буквы.
Потом служитель выпрямляется. Поворачивается, идёт к дальней стене, останавливается лицом к камню и замирает совершенно неподвижно, спиной к залу, опустив руки по бокам.
Никто на него не смотрит.
Словно это видел только я.
Смотрю на Ренату.
Она наблюдает, как я наблюдаю за ним, и улыбка не меняется. Вдруг в голове возникает связь — обычно она показалась бы слишком невероятной, но теперь я знаю, знаю и вижу. Только что я стал свидетелем управления марионеткой. Танцую с женщиной, засунувшей руку внутрь человека так, как засовывают руку в перчатку.
Служитель больше не служитель.
Он — указание, которое Рената направила к стене.
— Удивительно, правда, — говорит она, — что может сделать тело, когда его должным образом направляют.
Зал становится чуть нереальным, по краям подёрнут дымкой. Музыка всё ещё играет. Свечи всё ещё горят. Студенты всё ещё танцуют в изящных масках, и внешне ничего не изменилось.
И всё же всё неправильно.
— Они идут, — говорит она.
Так говорят, что начинается прилив.
Смотрю на окна.
Небо изменилось. Красный стал темнее даже фиолетового, и сквозь него движутся фигуры. Они не летят и не плывут, но они там — красные, сочленённые, шагают по небу, слишком много суставов сгибается в слишком многих направлениях. Так не движется ничто живое. И я понимаю: то, что называл атмосферным явлением, редким красным плазменным облаком, — совсем не оно.
Это весть.
Что-то говорит: мы здесь.
Что-то, очень долго проявлявшее терпение.
Ждавшее.
Снова смотрю на Ренату.
Она выпускает мою руку, отступает на шаг. И тогда очень тихо, очень отчётливо, с той же улыбкой произносит:
— Лучше бы вам было остаться мёртвым.
И снова ощущаю запах. Запах старой сальной кожи, прикрытый ароматом сирени. Хорошо его знаю, и не из бабушкиного шкафа. Знаю так, как знаешь то, что тело записало в миг, когда ум был занят другим: температуру каменного пола у щеки, ощущение, что кто-то подкрался сзади, руку сзади в волосах и нечто, тихо сказанное у самого уха, прежде чем мир померк, а ты ушёл вместе с ним.
Тот же запах.
Её голос.
Её руки.
Её клинок.
Но Ренаты уже нет. Она отступила в толпу, толпа поглотила её, а я стою посреди танцевального зала, и вся тяжесть осознания обрушивается на меня.