Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Нет. Спасибо. Я должен сделать это сам. Только… держись рядом.

— О, я никуда не денусь. — Связующая нить об этом позаботится.

Он поворачивает ключ, и дверь распахивается внутрь. Уже чувствуется неладное: воздух затхлый, хотя, может, просто потому, что сюда никто не заходил проветрить.

Он входит первым и замирает как вкопанный.

— Нет, — произносит он едва слышно.

Я вхожу следом и вижу то же, что и он. Главная комната — длинный прямоугольник с высоким окном в дальнем конце, книжными полками вдоль одной стены и письменным столом перед окном. Вернее, так было. Стол перевёрнут, а книги с ближнего края полок лежат на полу длинной полосой раскрытых страниц и корешков. Стена напротив стола испещрена дырочками от булавок, расположенными в определённом порядке: такие остаются, когда снимают схему, висевшую там годами, только самой схемы нигде не видно. Лампа на каминной полке опрокинута, на дереве засохла лужица масла.

Первым делом он идёт к стене. Стоит перед дырочками от булавок, опустив руки, с тем наклоном головы, с каким пытается понять что-то, не поддающееся пониманию.

— Моя схема, — говорит он, и от муки в его голосе во мне самой что-то едва не ломается. — Она висела здесь, когда в ней было пять листов, потом десять, потом двадцать. Последний раз, насколько помню, я смотрел на неё в четверг перед нашей встречей в библиотечном закутке, до того месяца, который выпал из памяти. Она была здесь. Всё было здесь.

— Кто-то её забрал.

Потом он идёт к столу. Садится на корточки и начинает перебирать бумаги на полу; его руки на удивление тверды. Я снимаю плащ, вешаю на крючок у двери и медленно обхожу комнату, переступая через вещи и по возможности возвращая их на место, пытаюсь представить квартиру месяц назад. Это была красивая комната. Даже сквозь разгром видно. Высокий потолок, тёмные балки, встроенные полки из тёмного дерева — такие бывают лишь в старых домах, за которыми заботливо ухаживают.

В спальне постель заправлена, но один угол стёганого одеяла задран, словно кто-то заглядывал под матрас. Ящики небольшого комода почти закрыты, но не до конца. Здесь тоже искали, осторожнее, чем в главной комнате, будто, добравшись сюда, поняли, что разгром не поможет найти искомое. Возможно, им даже стало совестно.

Я возвращаюсь к Базу. Он сидит на полу, прислонившись спиной к перевёрнутому столу; на коленях разрозненные листы, он их не читает, просто держит.

— Журнал исчез, — говорит он, не поднимая головы. — Журнал поступлений, который я два года переписывал. Последнее, что оставалось от моего исследования и ещё хоть чего-то стоило, исчезло. Они его забрали. Забрали схему. Забрали записи с моими выводами. Забрали листы о пробелах за чумные годы. Общие записи не тронули, потому что их можно восстановить, любой может запросить их у регистратора. Они взяли именно моё. То, что могло бы стать доказательствами, проживи я достаточно долго, чтобы ими воспользоваться.

Я сажусь на пол рядом с ним.

— Они взяли что-нибудь помимо исследований?

Он методично обходит комнаты; когда встаёт, я поддерживаю его под локоть, потому что ему это нужно. К тому времени, как он заканчивает, всё становится ясно. Его рабочие бумаги исчезли, вещественные подтверждения его доводов исчезли, а больше ничего не пропало. Книги на полу, но все на месте. Одежда не тронута. Немногочисленное серебро, оставшееся от бабушки, лежит в ящике в спальне, куда он его положил. Тот, кто сюда пришёл, точно знал, что ищет, и взял лишь нужное.

— Нам не стоит оставаться, — говорю я. — Если они приходили однажды, могут прийти снова.

— Сегодня ночью не придут. У них есть всё, что они хотели. Что бы я ни собирался доказать, теперь не смогу, и они это знают. Сегодня ночью квартира безопаснее, чем за весь последний месяц.

— Не слишком-то это успокаивает.

— Но это правда. — Он устало смотрит на меня. — Уедем утром, на рассветном пароме. Я устал, Сатурна. Так устал, что ещё не нахожу для этого слов. Мне бы хотелось ещё раз поспать в своей постели. Очень хотелось бы.

Он говорит так просто, что мне не остаётся ничего, кроме как кивнуть.

— Хорошо. Остаёмся. Но нам нужно поговорить о том, что всё это значит. Не сегодня ночью. Когда сможешь.

— Да. Завтра. Нужно переспать с этой мыслью. Дать мозгу сделать то, что он делает, когда я отпускаю его на волю.

Я помогаю поставить стол на место, подбираю книги и возвращаю на полки, угадывая, где они могли стоять. Он идёт в спальню зажечь пару свечей и переодеться, и я слышу, как он медленно там ходит, тихие домашние звуки усталого человека, наконец оказавшегося у себя. Это напоминает мне, что именно таков настоящий Баз, человек, который здесь живёт и о котором я на самом деле мало знаю, как бы близка к нему себя ни чувствовала. В прямом и переносном смысле.

Пользуюсь случаем заглянуть под перевёрнутый стул у окна — единственное место, куда никто из нас ещё не смотрел.

Там листы. Три или четыре отдельных листа, соскользнувших под стул во время обыска и до сих пор остававшихся незамеченными. Вытаскиваю их. Они написаны его почерком, который я теперь знаю не хуже своего. Буквы наклонены и выведены торопливо; он мог бы писать красиво, если бы уделял этому время. Это записи наблюдений.

За мной.

Дата на первом листе — за три недели до нашего знакомства. Грейторн, С. Зачислена на основании одних лишь писем, без практических экзаменов. Возраст — 27 лет, старше обычных поступающих. Семья в Фернхоллоу. Родом с островов.

Второй — с первой недели занятий. Первое занятие по «Работе с костями», понедельник. Грейторн читает не внесённую в каталог лучевую кость интуитивно. Читает верно — швея из Солтхейвена, грипп — и даёт академическое объяснение тому, откуда это узнала. Объяснение лживо. Чтение было интуитивным. Метод не из школы Мортис. Внимательно за ней наблюдать.

Следующий, должно быть, с конца потерянного им месяца. Почерк чуть хуже, чем на других листах, словно написано поздней ночью. Мне придётся оставить её в покое. Но я не смогу оставить её в покое. Когда она сосредоточена, то пишет, зажав кончик языка между зубами, и я буду думать об этом до конца жизни. Боже, помоги мне.

Я поднимаю глаза.

Он стоит в дверях спальни, держа зажжённую свечу и небольшой стакан воды, и наблюдает, как я читаю. Ничего не говорит.

Я дочитываю.

— Нашла кое-что, что они пропустили, — говорю я, чувствуя неловкость, будто мне не следовало это читать.

— Вижу, — отвечает он. По тому, как он это произносит, по напряжению, заполнившему комнату и соперничающему за место со связующей нитью, я понимаю: он помнит, что написал.

Я снова смотрю на лист. На почерк, на строчку о языке между зубами. На «Боже, помоги мне» в конце. От них сердце кувыркается в груди, будто он только что письменно признался, как сильно меня любит.

Он подходит, садится на пол рядом со мной и протягивает стакан воды. Я беру его; наши пальцы соприкасаются, и по спине бегут мурашки, что глупо при таких обстоятельствах. Он осторожно забирает листы из моей руки, складывает и убирает во внутренний карман пальто.

Мы сидим рядом, не зная, что сказать; я даю ему время и смотрю на следы от булавок на дальней стене, когда вдруг понимаю, что мы не одни.

В углу комнаты стоит фигура. Высокая. Худая. Одни очертания, черт не разобрать, но я понимаю, что у неё есть глаза и она смотрит прямо на меня.

Не могу удержаться от испуганного вздоха.

— Что? — спрашивает Баз.

Я медленно вытягиваю дрожащий палец.

— Кто… кто это?

Но, едва я указываю, тень в мгновение ока исчезает. Смотрю в угол, где полки сходятся со стеной, — там ничего нет. Всё тихо и неподвижно.

— Кто — это кто?

— Там стоял мужчина. В углу, возле книжных полок. Высокий. Я видела его всего секунду. Не знаю, как раньше не заметила. Он просто… он был там, я посмотрела на него, и он исчез.

Я жду, что он взглянет на меня как на сумасшедшую: ведь в этой квартире явно только мы вдвоём. Но вместо этого он выглядит печальным.

52
{"b":"982682","o":1}