И я знаю почему.
Потому что я уже видела этого мужчину.
Тень.
Кричащего человека, поселившегося в угрызениях совести База.
Он осторожно ставит стакан и медленно, протяжно выдыхает.
— Это Роэн, — наконец говорит Баз. — Соавтор моей монографии, о котором я вам рассказывал. Ассистент. Человек, который раньше работал со мной в Мортис, а теперь там не работает, чьё имя я два года не произносил вслух за пределами своей квартиры. Которого я вижу в углах этой комнаты, когда света мало, а мой ум утомлён. — Он умолкает. — Я убедил себя, что этой тени на самом деле нет, что она не то, чем кажется. Но всё это время я знал: это он. И то, что ты его видела, лишь подтверждает это.
Я вижу, как больно ему об этом говорить, но всё же должна узнать.
— Что с ним случилось?
Он подтягивает колени к груди и смотрит на свои руки, соединив кончики пальцев.
— Сначала Роэн был моим студентом, потом ассистентом, а потом… чем-то большим, наверное, как иногда случается с партнёрами по исследованию. Не в романтическом смысле, заметь. Он был мне как брат. Его ум хорошо работал в паре с моим, что необычно: мой ум устроен не так, как у большинства людей, и большинство от этого устаёт. Но… Роэн не уставал. Роэну это было интересно. Ему был интересен я.
Он на мгновение задумчиво сжимает губы; краешек рта трогает сардоническая улыбка и тут же исчезает.
— Мы вместе исследовали границу между живыми и мёртвыми — работу, которую Мортис в принципе одобряет, а на практике держит под пристальным надзором. Пытались понять, что происходит со структурой магического действия в миг перехода. Это сложно и опасно. Опасно потому, что, если допустить ошибку в самый миг перехода, человек в центре ритуала может застрять между мирами… в Топи, как, по-моему, назвали бы её вы, хотя тогда я этого слова не знал. И когда это случается, никто не может его вытащить. Промежуток между мирами — не место с дверями. Практикующий должен быть неподвижен, твёрд, полностью присутствовать здесь. Нельзя отводить взгляд. Нельзя отвлекаться. Нельзя позволять мыслям убегать по боковому коридору. Если мысли уносятся куда-то ещё, хоть на чёртову секунду, хоть к какой-то мелочи, нить выскальзывает, человек соскальзывает следом, и вернуть его уже нельзя.
Я знаю, что он скажет, ещё до того, как он это произносит.
— Вот мои мысли и унеслись. Мы проводили ритуал. Он был в центре. Я держал нить. Держал так долго, что уже начинал чувствовать напряжение. Знаешь, я устал, неделями слишком много на себя брал, пытался что-то кому-то доказать в Мортис. И мне пришла в голову мысль. Пустячная, на самом деле. Кажется, о том, закрыл ли я окно в кабинете? Или не забыл ли задуть свечи перед уходом? За то время, пока я об этом думал и возвращался, нить сдвинулась. Совсем чуть-чуть, но… этого хватило. Я вернулся в настоящее, ещё держал его — и уже нет, хватался, хватался, а он исчез. Ускользнул за пределы моей досягаемости, оказался в Топи, и на лице у него застыл ужас человека, который точно понял, что только что произошло. Наши взгляды встретились сквозь истончившуюся завесу, а потом я его потерял.
Он смотрит на меня, и на лице отпечатался ужас вновь пережитого.
— Он до сих пор там, Сатурна. Я перепробовал все известные мне ритуалы, а он всё ещё там, затерянный, потому что мой ум, мой глупый, небрежный, безрассудный, негодный мозг что-то забыл. Потому что я не смог сосредоточиться на единственном, на чём было нужно.
— Баз, — шепчу я. — Это не…
— Мортис всё замял, — продолжает он, взмахнув рукой. — Мне позволили и дальше преподавать. Позволили сохранить квартиру. Но теперь за мной пристально следят. Я у них в долгу.
— Ты ведь знаешь, что это не твоя вина.
Глаза у него слезятся, но он отводит взгляд.
— Кто-то виноват. Я. Ни дня не проходит, чтобы я себя за это не избивал. Я ведь боксёр, знаете ли, у меня это отлично выходит. — Он едко смеётся. — Надо было остаться в боксе. С ним я справлялся лучше, он был менее опасен, мозгу не нужно было думать слишком глубоко, только быстро. Нет, я убил Роэна, потому что мой ум работает не так, как должен. В решающие моменты я ленюсь, даже не могу заставить себя сделать то, что хочу: словно кирпичная стена опускается и преграждает путь, и через неё никак не перебраться. Я слишком импульсивен для собственного блага, принимаю слишком много опрометчивых решений. Я недисциплинирован. Я не… управляем. Всё, чего я добился, — чистое везение.
— Нет, дело в том, что ты хороший преподаватель и у тебя блестящий ум.
— Как можно обладать блестящим умом и быть сломанным? Почему я не могу просто… быть как все?
— Думаешь, если будешь как все, то не примешь ужасных решений и не совершишь того, о чём пожалеешь? Быть нормальным — не значит спастись от боли. Нравится тебе это или нет, человеческая жизнь состоит не только из радости, но и из страдания. Из горя. И из необходимости жить с тем, что хотелось бы изменить.
Я притягиваю его к себе, и он не сопротивляется. Прижимается лицом к моим волосам, плечи чуть подрагивают; он не плачет, но, возможно, пытается сдержать слёзы. Я обнимаю его посреди разгромленной главной комнаты. Тень Роэна исчезла из угла, но он, уверена, всё ещё с нами в квартире.
Надеюсь, Роэн видит, как страдает Баз. Надеюсь, найдёт в себе силы простить его.
— Бокс, — говорю я немного погодя.
— Что с ним? — устало спрашивает он, уже прижавшись ртом к моей шее, не целуя, просто касаясь.
— Ты боксировал, потому что у тебя такой ум. Потому что энергию нужно было куда-то девать. Потому что только на ринге, когда читаешь соперника, всему этому вниманию находится работа. Так?
— М-м.
— Где ты этому научился?
— В Ауремонте. Потом уехал выигрывать призы покрупнее. Священный город не очень-то жалует насилие. Если, конечно, оно не одобрено государством.
— Расскажи об Ауремонте. Я столько о нём слышу, но никогда не встречала никого оттуда.
Он делает медленный вдох у самой моей макушки.
— Ауремонте — место, где не знают, что делать с таким умом, как мой. Место гроссбухов, проповедей, семейных ужинов, которые начинаются и заканчиваются вовремя, и разговоров, в которых все заранее согласились со всем, что собираются сказать. Отец работал в банковском деле. Может, и сейчас работает. Мать была, как это называют, светской дамой. Я был тем ребёнком, который не мог спокойно сидеть на проповеди, молчать за ужином или сосредоточиться на чём-либо, если ему неинтересно. Естественно, мне говорили, что это духовный изъян, — так о подобных вещах говорят в Ауремонте. Мать говорила, что мой ум неуправляем. Говорила так, будто я мог бы управлять им, если бы захотел. Она не понимала, чего от меня требует, и в итоге я стал для неё разочарованием, которое она не могла понять. Отец соглашался с ней, потому что он соглашался с ней во всём: у этого ублюдка кишка была тонка хоть раз настоять на своём. Кроме тех случаев, когда дело касалось меня.
Он вздыхает.
— А когда меня застали за тем, чего я не должен был делать, семья отреклась от меня — с чувством, которое мать назвала бы скорее облегчением, чем горем. Но я был свободен от них. Наконец-то. Сел на поезд на запад, потом на восток. Боксировал. Читал всё, что мог достать, о единственном, что когда-либо утихомиривало мой ум, — о некромантии. А когда Мортис предложил мне подать заявление, я подал, и Мортис меня принял.
— А что же ты делал, когда тебя застали?
Он поднимает голову и слабо улыбается.
— За некромантией, конечно. Кто не захочет говорить с мёртвыми? И на этот путь меня направил мой друг Эш.
— Эш… — Впервые о нём слышу. Впрочем, и о Базе я впервые слышу так много.
— Эш — мальчик, с которым я вырос. Наши семьи состояли в одном молитвенном кружке. Его мать — та самая женщина, которая вызвала сестёр, когда меня поймали, поэтому я знаю, что его забрали за тот же ритуал, что и меня. Он меня понимал. Я его так не понимал, потому что тогда считал, что мой ум — нечто такое, за чем другим просто не угнаться, и не осознавал, что Эш единственный за ним поспевает. Именно он познакомил меня с некромантией. Нашёл книгу, которой у него быть не должно было, мы прочли её вместе и проделали первое, что в ней описывалось: чтение кости. У меня сразу получилось хорошо. У него тоже неплохо. И, должен признаться, это будоражило. Так же, как бокс. Мысль о том, что я делаю запретное в городе, который отвернулся бы от нас. — При этих словах его глаза оживляются.