Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— О, погоди, — говорю. — Ты сказал, пойдёшь к Карантису?

— Рано или поздно должен. Он мне платит. Почему?

Глубоко вдыхаю, рассказываю, что мы подслушали, прячась в коридоре в ночь Испытания Завесы. Потом — о вспышках, увиденных, когда взяла его за руку после смерти. О том, что он был где-то с Карантисом и вёл с ним какой-то горячий разговор.

— Почему не рассказала раньше? — спрашивает, когда заканчиваю.

— Уж прости, но, если ты не заметил, после возвращения человека из мёртвых приходится много чего собирать по кусочкам.

— Справедливо, — кивает он, мрачноватый. — Что ж, буду всё это иметь в виду.

— То, что Карантис может удивиться, увидев тебя живым? Тебя не тревожит, что он снова в буквальном смысле ударит ножом в спину?

— О, тревожит, — натянуто улыбается он. — Но что-нибудь придумаю. По крайней мере, если опять попытается убить, точно будем знать: это он.

— И будем знать, что исследование опасно приблизилось к чему-то, в чём он замешан.

Какое-то время думаем. Неужели это действительно Карантис? Если кто в Мортис подходит на роль злодея, так он. Чувствую, этот человек успел сделать что-то ужасное, прежде чем осчастливить собой здешние залы. О его прошлом ничего не знаем.

— Ещё одно, — говорит Баз. — Защитные чары вокруг кровати. Вчера ты сказала, никто не видит того, что вы на неё положили. Я считаюсь положенным?

— Пока нет.

— Тогда положи меня, пожалуйста.

— Откинься, — говорю.

Слушается, ложится на подушку. Опускаюсь на колени рядом на матрас, кладу ладонь на грудь, прямо на грудину, чувствую сердцебиение — хотя бы оно в норме, — произношу слово на бабушкином наречии со значением «моё, чтобы скрывать». У ладони на миг вспыхивает жёлтая зелень, достаточно ярко, чтобы глаза База её уловили, хоть саму связующую нить он и не видит, потом успокаивается.

— Теперь в ней, — говорю.

Теперь он под чарами.

— И всё?

— Всё. Останешься на кровати — никто не увидит. Сойдёшь — и снова окажешься профессором, застигнутым в комнате студентки.

— Принято к сведению.

Убираю ладонь с груди, иду к шкафу выбирать платье. Беру сине-зелёное и даже не пытаюсь прикрыться. Сейчас всё равно, увидит ли, как раздеваюсь догола.

Но, как истинный джентльмен, он отворачивается к стене.

Надеваю бельё, потом платье и сапоги, наполовину опираясь на стену, чтобы не свалиться. Закончив, выгляжу настолько прилично, насколько сегодня возможно.

— Осторожнее, — говорит, всё ещё отвернувшись. Учтивость милая, хоть в чём-то и хочется, чтобы посмотрел. Может, вспомнил бы, что мы спали вместе. То, что кладбищенское свидание так и не всплыло в памяти, немножко обидно.

— Это ты осторожнее, — отвечаю. — И оставайся на кровати, спи сколько сможешь.

— А если понадобится в уборную?

Смеюсь.

— Ты большой мальчик, уверена, разберёшься.

Потом беру сумку, ухожу.

Темнейшее искусство (ЛП) - _1.jpg

Добравшись до второго этажа, где аудитория Ренаты, замечаю: связующая нить тоньше, чем в спальне. Не хрупкая, но заметно тоньше, словно цвет разбавили. Больше чувствую её в груди, чем вижу. Гудение, чуть не совпадающее с моим пульсом.

Авелин на наших обычных местах. Едва поднимает взгляд, понимаю: наверное, выгляжу действительно ужасно. Брови ползут к потолку, лицо всё в тревоге и чём-то ещё. Может, раздражение: её держат в неведении, а она этого не любит.

Прохожу мимо стола Ренаты, надеясь, что не посмотрит, не задаст вопросов, которые хочет задать Авелин; но она смотрит в книги. Сегодня её обычный запах особенно силён: сладкая сирень поверх чего-то старого; внизу сальная нота, как от шали, которую годами носят и не стирают, и нафталин. Сирени столько, что, думаю, обновила духи прямо перед занятием.

Сажусь рядом с Авелин, игнорируя вопросительный взгляд; Рената начинает лекцию без обычного театрального вступления, сразу переходя к сухому рассказу о второй волне чумы и сохранившихся записях. Не ходит по аудитории, не говорит по памяти, а читает записи, почти не поднимая глаз. На вопрос первокурсника в ряду впереди отвечает, даже не взглянув на него.

Изо всех сил сосредоточиваюсь, записываю что могу, но слежу и за тем, как связующая нить едва заметно то утончается, то утолщается, выходит прямо из меня, проходит сквозь стену, дальше в школу, предположительно к Базу в моей комнате.

Звонит колокол; я тороплюсь выйти, чтобы успеть вернуться к нему, тревожусь, в каком состоянии его найду, но Авелин тянется ко мне и хватает за руку.

— Ну уж нет.

— Авелин, — предупреждаю, когда она останавливает меня в коридоре.

— Ты обещала, — говорит, надув губы; хотя я и знаю, что она нарочно так сильно дуется, под этим чувствуется настоящая обида. — Вчера ночью обещала прийти в мою комнату и рассказать, что с тобой вообще творится. А теперь являешься на занятие, будто провела ночь в колодце, профессора Вейла нигде нет, никто мне ничего не говорит. Так вот, Сатурна, расскажешь мне всё-всё, иначе весь оставшийся день у тебя будет очень, очень неприятным.

— Он болел, — говорю, чуть уступая. — И сейчас болеет. Подхватил что-то в Сольяно в выходные, понедельник провёл в своей квартире. Я была в Фернхоллоу по семейным делам. Маме было плохо. Вернулась поздно, так устала, что не смогла зайти к тебе. Вот и вся история.

Лгать ужасно.

Она долго смотрит; я знаю, что она знает: я вру.

— Выглядишь так, будто из ада вернулась, — говорит вместо этого.

— Знаю. — Я в каком-то смысле побывала в аду.

— С семьёй всё плохо?

Киваю. Особенно ненавижу врать о матери: словно сглазить её могу. Не говоря уже о том, что всплывает спрятанная вина за то, что давно не навещала её, не писала. Впрочем, Гибсон тоже писем не присылал.

— Даю до конца недели, — говорит Авелин мягче, чем секунду назад. — Даже не спрошу, откуда у тебя столько сведений о профессоре Вейле. В порядке одолжения. Но после этой недели жду у себя в комнате вина и настоящей истории, без прилизанной версии.

— Договорились.

Неохотно отпускает мою руку.

Иду быстрее, чем следовало бы, не оборачиваюсь; к тому времени, как оказываюсь на пандусе к преподавательскому крылу, связующая нить превращается в шнур: чувствую, как тянет мимо моей комнаты к преподавательской. Ублюдок. Кажется, я велела оставаться в постели.

Преподавательская — длинная комната в дальнем конце второго этажа, потёртые кожаные диваны, всегда пылающий камин, особый запах старого трубочного дыма, за десятилетия въевшийся в стены. Хетч у окна с чашкой чего-то, тихо говорит с преподавателем, чьего имени не знаю. Служитель проносит поднос с печеньем.

Баз на самом дальнем диване, полусидя, голова откинута на коричневую кожу. Сюртук застёгнут до шеи: единственная рубашка испорчена. По крайней мере, крови на сюртуке больше не видно, я её оттёрла.

Кожа цвета тумана. Не так плохо, как когда вытаскивала из аудитории Полуночных занятий, но серый настолько, что я понимаю, как ужасно он перенёс моё отсутствие.

Подхожу, стараясь не торопиться, сажусь рядом на диван. Не прикасаюсь.

Лицо медленно обретает краски, щёки розовеют.

Открывает глаза, смотрит на меня затуманенным взглядом, который постепенно проясняется. Не улыбается, может, слишком устал, но ладонь находит край дивана между нами, мизинец касается моего и остаётся.

— Ну здравствуйте, — тихо говорит.

— Ну здравствуйте.

Потом смотрит на Хетча: тот наблюдает за нами поверх чашки, вполголоса беседуя с другим профессором. Выпрямляюсь, отдёргиваю руку, вдруг поняв: студентка в преподавательской — необычное зрелище.

— Я хотела поговорить об оценке, которую вы поставили мне за «Работу с костями», — говорю достаточно громко для Хетча.

— Да, — говорит Баз, прочищая горло и переключаясь в режим преподавателя. — Конечно. Как я уже говорил, Грейторн, вам остаётся только в следующий раз больше стараться.

48
{"b":"982682","o":1}