Он берёт из футляра кость — бедренную, старую, но не древнюю, цвета слабого чая — и кладёт на камень прямо перед парнем слева от себя.
— Руки на кость. Расскажите, что обнаружите. У вас две минуты.
Парень кладёт руки на кость и закрывает глаза. Губы шевелятся: он начинает какое-то незнакомое мне призывание, хотя, наверное, мне следовало бы его знать. Через некоторое время открывает глаза.
— Мужчина. Средних лет, возможно, около пятидесяти? Умер от болезни… что-то с лёгкими.
— Откуда вы знаете, что это были лёгкие? — спрашивает профессор Вейл твёрдым, испытующим тоном.
Парень мнётся.
— Ре… резонанс был сосредоточен в верхней…
— Вы гадаете, — резко обрывает он. — Что я только что сказал о правде и приукрашивании? — Вздыхает. — Впрочем, пол и возрастной диапазон вы определили верно. Уже начало. — Он поднимает кость и кладёт перед следующим студентом. — Дальше.
Так он обходит стол, переходя от студента к студенту. Одни справляются лучше других. Одна девушка определяет причину смерти и примерный век, он коротко бросает: «Хорошо», — больше ничего, а она выглядит так, словно получила награду. Парень рядом с ней почти ничего не узнаёт; Вейл молча идёт дальше, и по его глазам я вижу, что это ранит сильнее любой критики.
Я слежу за происходящим ястребиным взглядом: наблюдаю, учусь, пытаюсь наверстать то, что могла пропустить за первый курс, — судя по всему, немало. Принятый здесь метод включает произнесённые вслух слова: не полноценное заклинание, скорее фразу, помогающую сосредоточиться, сузить внимание. Затем руки кладут на кость ладонями вниз. Сведения приходят как знание, словно факты, найденные при перелистывании воображаемой книги. Почти клиническая процедура.
Я делаю это совершенно иначе.
Я не пользуюсь словами и ничего не сужаю. Скорее открываюсь — словно что-то разворачивается. Я читаю смерть с детства: в деревьях, упавших в лесу за нашим домом, в холодных птицах, которых приносил старый кот, в медоносных пчёлах, обретающих последний покой в тёплых объятиях цветка. Я прикасаюсь к мёртвым и чувствую, кем они были. Не факты. Ткань прожитой ими жизни.
Тут я понимаю: у меня, возможно, проблема. Знаю, что большинство этих людей — не ведьмы, знаю, что мне нельзя раскрывать, что я ведьма, но мои методы настолько отличаются от их методов, что притвориться будет непросто. Можно, конечно, сделать вид, будто кость ничего мне не говорит, выдать неверную догадку, но тогда все, включая профессора, станут недоумевать, зачем меня вообще зачислили на второй курс.
И почему-то меньше всего мне хочется разочаровать профессора Вейла — и на этот раз моя привычка всем угождать совершенно ни при чём.
Теперь Вейл подходит ко мне. Но не передаёт кость. Вместо этого возвращается к футляру и выбирает другую — лучевую, одну из костей человеческого предплечья, — более старую, чем остальные, с чуть изъеденной временем поверхностью. По всем признакам прочитать её гораздо труднее. Он кладёт её на камень передо мной и отступает — но всего на полшага. Ко мне он стоит ближе, чем к другим. Достаточно близко, чтобы я почувствовала его запах: густой, дымный, как благовония и табак, а под ним — лёгкая резкость чернил.
— Как будете готовы, — говорит он.
Во рту пересыхает. Я чувствую взгляды всего зала. Чувствую его взгляд, и в его внимании есть вес, который давит мне на грудь.
Я кладу руки на кость.
Я готова произнести какое-нибудь заклинание, которое придётся выдумать на месте. Но прежде, чем успеваю это сделать, прежде чем начинаю притворяться, глаза сами закрываются, а я раскрываюсь, словно цветок, потому что кость уже со мной говорит.
Она накатывает волной.
Женщина. Не старая, возможно, ей за тридцать, хотя по костям возраст определить труднее, чем кажется. Она работала руками. Я чувствую, как натружена её кисть, однообразное напряжение в запястье, годы одного и того же движения. В ней холод… но это не болезнь, пока нет. Такой холод приходит, когда живёшь там, где никогда не стихает ветер. Остров. Соль в её костях — так же, как в моих.
И в конце она боялась. Не смерти — того, что оставила что-то незавершённым.
Я открываю глаза.
Профессор Вейл смотрит на меня неотрывно и пристально; на лице всё та же непроницаемая маска, которую он носил весь вечер. И всё же в глубине его золотистых глаз что-то изменилось. В нём появилась сосредоточенность человека, который только что услышал неожиданный звук и пытается понять, откуда он.
— Ну? — спрашивает он довольно грубо.
— Женщина, — говорю я на удивление ровным голосом. — Думаю, за тридцать. Работала руками. Что-то однообразное, тонкая работа, причём эта рука была задействована больше другой? Жила в холодном месте на побережье. Может быть, на острове. Или хотя бы у самого берега.
На этом я останавливаюсь. Не говорю, что в конце она боялась, и не говорю, что она оставила что-то незавершённым: судя по тому, чем сегодня делились остальные студенты, это не те факты, которые можно узнать с помощью академической некромантии. Такое чувствуешь телом, когда открываешься, как ведьма.
Несколько мгновений Вейл молчит, словно обдумывая услышанное, а сам он смотрит на меня чуть пристальнее.
— Как вы поняли, что это была тонкая работа? — спрашивает он.
Ага. Как.
Сердце колотится о рёбра. Именно этого вопроса я и боялась.
— По характеру износа, — говорю я. — На кости. Он был… сосредоточен в одном месте. — Теперь я всё выдумываю, переводя свои ощущения на язык, который, надеюсь, напоминает методику Мортис, а не островное чутьё. — Повторяющаяся нагрузка на лучевую кость и запястье. Соответствует человеку, который много лет выполнял руками длительную работу с мелкими деталями.
Выходит, это не ложь — просто пришла я к этому совсем иначе.
Он ещё долго смотрит на меня. При свечах янтарь его глаз темнее, больше похож на золото, чем на мёд, а я выдерживаю взгляд: отвернуться — словно признаться в чём-то. В вине за то, кто я есть.
— Кость принадлежала швее, — наконец произносит он. — Из Солтхейвена. Умерла от гриппа, до чумы.
Швее. У меня чуть перехватывает дыхание, и я надеюсь, что он не замечает. Я швея. Не по профессии, но швея. Может, поэтому кость говорила со мной так ясно? Узнавание: одни натруженные руки узнали другие.
— Вы узнали больше, чем большинство с первой попытки, — говорит он. Потом берёт кость и идёт дальше — и это вся похвала, которую я получаю.
Но я замечаю: переходя к следующему студенту, он сначала не отходит от меня. Остаётся рядом и работает с остальными с моего конца стола, а не возвращается туда, откуда начал. Его плечо так близко, что, перенеси я вес на другую ногу, задену его сюртук.
Я не переношу вес. Стою совершенно неподвижно, смотрю на плиту и пытаюсь успокоить бешено колотящийся пульс.
Но взгляд всё равно скользит в сторону — на его руку, лежащую на плите рядом с открытым футляром. Сила его собственных костей, широкая ладонь, свет лампы на тонких волосках с тыльной стороны запястья. Это руки человека, который давно работает с костями, терпеливого и точного, и на одну ужасную секунду я представляю, каково было бы, если бы эти пальцы сомкнулись на моём запястье, на талии, на шее…
Я немедленно обрываю эти мысли и убеждаю себя, что всё дело в том, что меня чуть не разоблачили, а не в том, что он так близко.
Затем Вейл заканчивает обход, и кости возвращаются в футляр. Он сворачивает кожаный набор и зажимает под мышкой.
— К среде, — говорит он, обращаясь к залу, — прочитать третью главу Кингфишера о структурной памяти. Если читали в прошлом году, перечитайте. Тогда вы не понимали её так, как поймёте сейчас. — Его взгляд в последний раз проходит вдоль стола. — И, если кто-то опоздает на занятие на кладбище, можете не утруждать себя переходом через мост. К тому времени я уже запру ворота.
Он поворачивается и уходит туда, откуда пришёл, в проход в глубине зала, — и исчезает.