— Собак уберите! — хмуро скомандовал Семён, сбрасывая маску с обветренного лица. — Олег, этого в сторожку на допрос. Виталий, Денис — снегоход под навес, слить остатки бензина, проверить свечи. Даша, Лёха — за мной. Женщины, уведите детей, нечего им на это смотреть.
В тесной сторожке Олега пахло сухими берёзовыми поленьями, дёгтярным мылом и ржавчиной от чистившихся ружей. Пленного Глеба бесцеремонно усадили на тяжёлый деревянный стул посреди комнаты, намертво привязав его руки к спинке толстой пеньковой верёвкой. Его камуфляжная куртка была расстёгнута, обнажая грязную тельняшку. Лицо бандита — бледное, со следами жестоких обморожений и свежими ссадинами от падения — кривилось от боли: сломанные снегоходом рёбра давали о себе знать при каждом вдохе.
Семён сел напротив, положив свой короткий автомат прямо на колени. Рядом у стены встала Дарьяна, скрестив руки на груди и глядя на пленного своим тяжёлым, проницательным взглядом измененной. Лёха пристроился на табурете у двери, готовый ловить каждое слово.
— Ну что, Глебушка, — тихо, почти ласково начал Семён, но в его серых глазах плескался чистый, профессиональный лёд пограничника. — Поговорим? Кто ты такой, я и сам вижу — армейское прошлое, камуфляж госрезерва. Как к Кресту попал? Сколько вас в городе?
Пленный сплюнул кровь на деревянный пол и хрипло, уродливо усмехнулся, обнажая гнилые зубы:
— Да пошёл ты, мент недоделанный… Ничего я тебе не скажу. Скоро Крест сюда придёт с пацанами, он из вашей базы костёр сделает, а вас живьём в сугробах закопает… Вы против него — черви.
Семён даже не шелохнулся, но Дарьяна сделала шаг вперёд. Воздух в тесной сторожке мгновенно потяжелел, лампа на столе жалобно звякнула. Она подошла к пленному вплотную, наклонилась и посмотрела ему прямо в глаза. В её зрачках снова на секунду промелькнул зелёный, хищный таёжный свет.
— Послушай меня, Глеб, — её голос прозвучал тихо, но от его вибрации у Лёхи в углу поползли мурашки по спине. — Твой командир, изменённый, поймал две пули в грудь и побежал в лес. Знаешь, где он сейчас? Он сдох. Лес закрыл проход, буран закрутил его, и сейчас он замерзает в буреломе под сорок градусов. Тебя мы вытащили из-под снегохода. Если ты будешь молчать — Семён просто выставит твой стул за ворота на мороз. Через полчаса твои пальцы отвалятся, через час ты перестанешь чувствовать ноги. Рассказывай про Креста. Земля шутить не любит.
Глеб взглянул в её зелёные, светящиеся глаза, почувствовал ту самую плотную, давящую силу, которая исходила от девушки, и его наглая ухмылка мгновенно сползла с лица. Первобытный, животный ужас перед этой таёжной ведьмой оказался сильнее бандитской верности. Его челюсть мелко задрожала.— Ладно… ладно, хорош, не надо на мороз, — прохрипел он, судорожно глотая воздух, словно каждое слово выдирал из себя с мясом. — Скажу всё, что знаю… Крест — он не человек. Он… он демон, сука. Вирус из него чудовище сделал. Он когда говорит — у нас в головах будто железом скребут, по самому нутру, до скрежета в зубах. От его голоса у слабых кровь из ушей идёт. Он подчиняет. Ты просто стоишь перед ним, хочешь его пристрелить — палец на курок давит, а руки не поднимаются, будто свинцом налились… Ноги сами на колени падают, и ты уже не знаешь, зачем пришёл. У него в центре триста человек под ружьём. Половина — такие же отморозки, как мы, за тушёнку служат, за пайку да за тепло. Но у него есть ближние.
— Кто такие? — Семен подался вперёд, и его пальцы ещё крепче сжали цевьё автомата, побелев на металле.
— Изменённые, — Глеб сглотнул тяжёлый ком, застрявший в горле, и его глаза дико вращались, не находя точки опоры. — Такие же, как ты, командир, и как эта девка твоя. Человек шесть у него в ближнем круге, не больше. Один бегает быстрее ветра, пули обгоняет — не успеешь моргнуть, а он уже за спиной. Другой — шкуру имеет как у носорога, его картечь из ружья вообще не берёт, только синяки остаются, да и те на следующий день сходят. Крест их силой своей держит, подмял под себя так, что они и дышат по его указке. Они зачищают пригород. И они знают про ваш «Кедр».
— Откуда? — Дарьяна нахмурилась, тень легла на её лицо. — Мы сидели тихо, в город без Лёхиной нитки не совались.
— Рация… — пленный кивнул на хрипящий аппарат, который Семен снял с его пояса и положил на стол. — Не так давно один из наших отрядов прочёсывал старое депо у станции. Они нашли там рядом тела… Четверых наших пацанов, которые в декабре пропали. Замёрзли прямо в лесу, посреди поляны, а вокруг них — круги из снега натоптаны, словно звери какие-то хоровод водили. Вован, наш покойный командир, сразу понял, что тут кто-то живой сидит и припасы со станции таскает. Он Кресту доложил. Крест приказал проверить тракт.
Семен переглянулся с Дарьяной. Значит, те мародёры, которых в декабре зачистили лесные духи, всё-таки оставили след — тонкий, почти невидимый, но оставили. Прошлое вернулось, чтобы предъявить счёт.
— Когда штурм, Глеб? — Семен задал самый главный вопрос, и голос его прозвучал глухо, как приговор. — На чём они пойдут? Сколько людей Крест отправит на засеку?
— Завтра… или послезавтра, как мороз до двадцати упадёт, — пленный затрясся мелкой дрожью, и из носа у него потекла тонкая струйка крови. Изменённая мутация внутри его тела начала сдавать позиции под напором страха и травм, рассыпаясь изнутри. — Он отправит «Урал» штурмовой. Парни из автобазы обварили его стальными листами, три слоя брони, а спереди — ковш от бульдозера. Этот грузовик ваш завал из сосен с одного наката разнесёт, даже не затормозит, только щепки полетят! За «Уралом» пойдут два автобуса с пехотой — человек сорок чистого штурма, все с автоматами и гранатами. И двое ближних с ними будут… Тот, который со шкурой непробиваемой, и девка одна, она… она огонь руками бросает, как факел живой. Ребята… не надо на мороз… я всё сказал…
Глеб вдруг тяжело откинулся на спинку стула, глаза его закатились, а изо рта пошла белая пена. Изменённая структура крови, не выдержав колоссального стресса и перегрузки, начала стремительно разрушаться. Через минуту бандит затих, и его голова безжизненно упала на грудь. Мы выжали из него всё, что могли, — до последней капли.
В сторожке воцарилась гробовая, давящая тишина, тяжёлая, как мокрая земля. Слышно было только, как в углу испуганно и часто дышит Лёха, да как потрескивает остывающая печь.
Семен медленно поднялся, подошёл к столу и посмотрел на карту. Их четырёхдневная засека у оврага теперь казалась лишь хрупкой детской игрушкой — картонным домиком против обваренного сталью «Урала» с бульдозерным ковшом.
— Обваренный «Урал»… — тихо, сквозь зубы процедил пограничник. — И девка с огнём. Наша деревянная засека вспыхнет как спичка, если её подожгут — одна искра, и всё, что мы строили четыре дня, станет пеплом. План засады летит к чертям, Даша. Нам нужно менять всё. Прямо сейчас.
Дарьяна подошла к покойному бандиту, аккуратно закрыла ему глаза, будто прощаясь с тем, кто уже заплатил сполна, и повернулась к Семену. В её душе не было страха — только холодная, древняя таёжная ярость, та самая, что поднимается из глубины земли и не знает пощады. Земля предупреждала её о «стали, которая колет лапы лесных духов». Теперь пазл сложился, и картина вырисовалась до последней тёмной черты.
— Мы не будем менять место засады, Семен, — твердо сказала она, и её голос, ровный и властный, заставил Лёху поднять голову. — Овраг — наше единственное преимущество, единственная ниточка, за которую мы держимся. Но если их машина обварена сталью, значит, мы должны встретить её не брёвнами. Мы встретим её тем, против чего никакая сталь не выдержит.
Она посмотрела на Лёху, и во взгляде её был приказ, не терпящий возражений:
— Лёш, беги к Олегу. Пусть тащит из закромов все запасы солярки и бензина, какие мы привезли со станционной. Будем делать направленные фугасы. Если их «Урал» хочет протаранить наш завал — пусть таранит, милости просим. Но взлетит он вместе с этим ковшом до самых облаков, только эхо по тайге прокатится. Семен, собирай мужиков снова. У нас есть меньше суток, чтобы превратить овраг в огненную ловушку. Война началась, и отступать нам некуда.
