Навеки.

А потом она посмотрела ему в глаза, отчаянно желая освобождения, и увидела, что он тоже стоит на самой грани. Поняла, как стремительно они несутся навстречу ей.

— Мал, — прошептала она. — Я люблю тебя.

Эти слова разрушили их обоих. Они сорвались с той великолепной вершины, отдавшись мощному, глубокому, стремительному наслаждению. Она потянулась к нему, запустив пальцы в его волосы.

— Посмотри на меня, — прошептала она. — Покажи мне.

Он послушался, и она смотрела, как он достигает своего наслаждения, прежде чем сама последовала за ним, бросаясь в эту бездну без оглядки и не заботясь о том, вернётся ли когда-нибудь обратно. Потому что на свете не было ничего, чего она желала бы сильнее, чем этого великолепного, невыносимого, пугающего освобождения.

И впервые с тех пор, как она покинула его, Сера обрела покой.

Они обессиленно прижались друг к другу, тяжело дыша, и с каждым судорожным вдохом становилось всё труднее понять, где заканчивалась она и начинался он. Впрочем, возможно, это уже не имело значения.

Ничего не имело значения.

Сера не могла удержаться и позволила себе раствориться в этом мгновении — единственном мгновении, когда они были не просто болью прошлого и несовершенным обещанием настоящего, но и всеми теми великолепными мгновениями, что лежали между ними.

Прошло немало времени, прежде чем дыхание обоих выровнялось, а Сера вернулась в комнату, в этот день, в жизнь, которую они построили. И к обещанию, данному самой себе: после этого она уйдёт.

Потому что ничего не изменилось.

Она по-прежнему слишком сильно зависела от него — от его прикосновений, от самого ощущения его близости, от обещаний, которые он не произносил вслух. Даже сейчас, когда они держались друг за друга как супруги, как влюблённые, словно будущее принадлежало им и они могли взять от него всё, что пожелают, Сера с трудом представляла себя в этом будущем.

Я люблю тебя.

Он осторожно высвободился из её объятий, притянул её к себе и уложил на постель. Долго и нежно целовал, а затем устроил её в изгибе своей руки и прошептал ей в волосы:

— Я хочу, чтобы ты была моей. Навсегда. И, чёрт побери, ведь ты у меня есть. Всегда была. Мне никогда не следовало колебаться. Я должен был дать тебе всё. Титул, брак, всё до последней мелочи. Я хотел этого. И до сих пор хочу. Я хочу вернуться в прошлое и начать всё сначала.

Сера никогда не думала, что можно одновременно так сильно любить и ненавидеть одни и те же слова.

В тот же миг ей захотелось принять всё, что он предлагал, не раздумывая. Захотелось поверить в обещание новой, чистой жизни, не запятнанной прошлым. И всё же она не могла ему довериться.

Ничто прекрасное никогда не оставалось прекрасным в её жизни.

Нельзя было начать всё заново. Они не могли стереть прошлое и не могли изменить будущее. Не могли вернуть то обещание, которое когда-то манило их обоих. Но она могла закрыть перед ним дверь. И дать им обоим шанс обрести что-то новое.

Она могла получить «Воробья» и свободу, которая пришла бы вместе с ним. А Малкольм мог обрести семью — семью, которая любила бы его так, как он того заслуживал.

Слёзы защипали ей глаза, и ей оставалось лишь уткнуться лицом ему в грудь, спрятавшись от его взгляда.

Как всегда, спрятаться от него.

Потому что он всегда умел видеть её насквозь.

Малкольм долго вздыхал в комнате, погружавшейся в сумерки, и Сера вдруг поняла, что они пропустили ужин. Что матери и дочери, вовлечённые в его хитроумный замысел, снова останутся обиженными и забытыми.

Она прижалась ухом к его груди, прислушиваясь, как дыхание постепенно успокаивается, становится ровным… пока он не уснул.

А она всё лежала рядом, потрясённая силой своей любви к нему. Тем, как безраздельно она владела ею, точно так же, как много лет назад. Воспоминанием о том, что тогда произошло. Страхом перед тем, что случится, если она позволит себе снова его полюбить.

И искушением поддаться этому чувству.

Лишь тогда она ответила ему, прошептав слова его тёплой, желанной коже, его руке, крепко обнимавшей её даже во сне. Этой постели, которая должна была принадлежать им обоим, в этом доме, который должен был стать их домом, с семьёй, которой у них никогда не будет.

— Не люби меня, Мал. У нас нет будущего.

Именно ясное понимание этой истины заставило её пересечь океан и оказаться на полу Палаты лордов. Она потеряла всё, что когда-либо любила: своего ребёнка, семью, прежнюю жизнь.

Его.

Сначала она потеряла его, пытаясь добиться его любви, а потом — убегая от него.

И, возможно, в том, что она дождалась его сна, прежде чем произнести правду вслух, была трусость.

Нет. Не возможно. Была.

Злая, невыносимая трусость. Но кем она была, если не воплощением всех собственных недостатков?

По крайней мере, если она сбежит, у них обоих останется шанс обрести свободу.

Дежавю? Герцогиня снова исчезает

Малкольма разбудил резкий стук в дверь спальни.

Он сел на постели, сбитый с толку темнотой, не понимая, который час, какое сегодня число и вообще что происходит вокруг. Он помнил лишь глубокий, одурманивающий сон, в который погрузился. Прошло уже немало времени с тех пор, как ему удавалось так крепко спать. Три года. А может, и больше.

Возможно, он никогда прежде не спал так хорошо. Ведь раньше ему не доводилось засыпать рядом с ней.

По привычке он потянулся к Сере и с досадой обнаружил, что снова лежит в постели один, а простыни рядом с ним успели остыть.

Тихо зарычав от раздражения, он взглянул на окна. Густая тьма за ними подсказывала, что он проспал уже несколько часов. Малкольм свесил ноги с кровати, намереваясь подняться по единственной причине: разыскать Се́ру и силой вернуть её в постель. Снова заняться с ней любовью, а потом уснуть, обнимая её, и не просыпаться до самого рассвета. А если бы удалось, то и до рассвета через неделю.

В дверь постучали снова — быстро, настойчиво, словно дело не терпело отлагательств.

Накинув халат, Малкольм направился к двери. Когда они с Серой вошли в спальню, он запер её, не желая рисковать тем, что их прервут. Вероятнее всего, Сера ускользнула через соседнюю дверь, соединявшую их комнаты. Он успел пройти половину комнаты, когда стук раздался опять.

— Да, хорошо! Уже иду!

Последние слова прозвучали почти как рёв. Малкольм попытался сдержать раздражение, понимая, что человек за дверью не виноват ни в том, что он проснулся в одиночестве, ни в том, что совершенно потерял счёт времени.

Но, чёрт возьми, раз уж кто-то явился среди ночи и так настойчиво стучал, значит, дело действительно было срочным.

Он распахнул дверь.

— Что случилось?..

Вопрос замер у него на губах, едва он увидел странную картину, открывшуюся в коридоре.

Три оставшиеся претендентки на его руку, которую он больше не собирался никому предлагать, выстроились полукругом в тускло освещённом коридоре. Каждая выглядела ещё более смущённой, чем предыдущая. Зато их матери, похоже, были полны решимости довести до конца какой-то затеянный ими план. Судя по всему, в нём участвовали лорд Брансуик, две собаки леди Бамбл и — каким-то непостижимым образом — кошка Сесили.

Стоило полуодетому Малкольму появиться на пороге, как собравшиеся отреагировали на него самым разнообразным образом. Две матери поспешно заслонили дочерям вид на его обнажённое тело. Сами дочери принялись изо всех сил изображать невинность, одновременно стараясь получше его разглядеть. И только последняя из девушек — разумеется, леди Фелисити Фэрклот — смотрела на него с нескрываемым весельем, невзирая на отчаянное восклицание матери:

— Боже милостивый, Фелисити, отвернись!

Фелисити и не подумала отвернуться. Малкольм заметил, что она держит на руках кошку, которая, моргнув, издала низкое недовольное мяуканье.

Между ним и этим животным так и не установилось взаимопонимания.