Малкольм провёл рукой по волосам, внезапно ощутив тревогу. Сомнение было чувством, с которым ему прежде почти не приходилось сталкиваться.

— Вы никогда не бывали у меня дома, — сказала она, возвращая его к действительности.

— Я…

Он замолчал, не зная, что ответить.

Сера покачала головой.

— Это не имеет значения.

Малкольм был совершенно уверен, что имеет. Ему не хотелось сидеть на неудобном диване под насмешливыми взглядами её матери и сестёр, которые видели в нём не человека, а один лишь титул. Те самые взгляды, которые преследовали его повсюду, стоило ему показаться на людях: холостой герцог, выставленный на продажу, словно бык на ярмарке.

Он встретился с Серой глазами и решил сказать правду.

— Я слишком жаден до вас, — признался он. — Хочу, чтобы вы были только моей. И сам хочу принадлежать только вам.

Она помолчала, обдумывая его слова. В этой тишине было что-то задумчивое, серьёзное. Ему казалось, будто она видит его насквозь. Затем Сера глубоко вдохнула и медленно выдохнула, словно приняла решение.

Так оно и было.

— Что ж, — тихо произнесла она, и в её голосе звучала непривычная серьёзность. — Я здесь. Без компаньонки, как вы и просили.

Он не имел права просить её об этом. Она вообще не должна была соглашаться. Но она хотела его так же, как он хотел её. Малкольм знал это всякий раз, когда заглядывал ей в глаза, всякий раз, когда ловил её взгляд через бальный зал, где сотни людей стояли между ними, не позволяя приблизиться друг к другу.

Он знал это и сейчас, когда она протянула свободную руку к его лицу. Тонкая лайковая перчатка мешала прикосновению, и он снова пожалел, что её пальцы скрыты под тканью.

— Я ваша, — прошептала она. — Будь вы пастухом, герцогом или ловцом крыс…

Она улыбнулась и покачала головой.

— Кем пожелаете.

Он опустил лоб к её лбу.

— Вы можете делать со мной всё, что захотите, — прошептала она.

Его дыхание стало прерывистым, словно волна наслаждения накрыла его с головой.

Она согласится.

Но если он займётся с ней любовью, ей придётся согласиться.

А в следующий миг его губы уже прижались к её губам, и она была его. Он обнимал её, расстёгивая застёжки лифа, освобождая место для своих прикосновений и наслаждаясь каждым тихим вздохом, каждым невольным вскриком, которые она дарила ему. И каждый из них был подарком. Только для него. Их общей тайной.

Чёрт возьми, как же ему нравилось это уединение! Мысль о том, что никто не знает: она принадлежит ему. Что никто и представить себе не может, что происходит сейчас в этой комнате. И даже когда сегодня весь мир узнает об их предстоящем браке, этот день останется только их. Этим мгновением они ни с кем не поделятся.

Наконец лиф распахнулся, обнажив её перед ним, а её пальцы — проклятые перчатки всё ещё скрывали их — направляли его руки. Он целовал её тёплую гладкую кожу, а его имя звучало на её губах, словно молитва.

Так будет всегда.

Никаких титулов. Никаких требований. Только они вдвоём.

Счастливые. Нужные друг другу.

Любимые.

Он опустил руку к подолу её юбок, скользнул ниже и нащупал под тканью невероятно гладкую кожу её ноги. На ней не было чулок.

Она была великолепна.

Малкольм провёл зубами по нежной коже её груди, каким-то непостижимым чутьём понимая, что это лёгкое прикосновение заставит её вспыхнуть. Её прерывистый вздох придал ему смелости. Он продолжил ласкать её, опускаясь всё ниже, пока юбки не поползли вверх, а её бёдра не раскрылись навстречу ему без малейшего колебания, словно она заранее знала, что он собирается сделать.

Словно желала этого даже сильнее, чем он сам желал подарить ей наслаждение.

Так и было. Он знал это. И упивался её доверием, когда она выгибалась навстречу, отдаваясь ему, позволяя ему вести её за собой. Он принимал этот дар без колебаний, без чувства вины или стыда.

Она была здесь. Они были одни. И всё, что происходило между ними, принадлежало только им.

Не её родителям, которые наверняка возвестят об их браке всему свету. Не газетам, которые немедленно начнут следить за каждым их шагом.

Никто не знал, что именно она позволила ему попробовать на вкус тем днём, в его личном кабинете, где единственными свидетелями оставались стены.

Никто не знал, к чему она позволила ему прикоснуться.

Чем позволила ему овладеть.

Никто не слышал её тихого вскрика боли, вздохов наслаждения, последовавших за ним, и того, как она окончательно потеряла себя за мгновение до него самого, когда они оба растворились в блаженстве своей тайной, совершенной любви.

И он не услышал, как открылась дверь кабинета.

Не услышал потрясённого шёпота женщин, собравшихся за порогом.

Не понял, что произошло, пока Серафина вдруг не напряглась в его объятиях, не оттолкнула его и не отпрянула, тщетно пытаясь прикрыть обнажённое тело.

Пока графиня Уайт не воскликнула с ужасом:

— Серафина!

А затем не рявкнула:

— Вы мерзавец, Хейвен! Немедленно уберите от моей дочери руки!

Он подчинился. Мгновенно.

Ещё не зная, что это последний раз, когда он прикоснётся к ней с полным доверием. Ещё не понимая всей глубины случившегося.

— Миледи, — произнёс он, тут же подхватывая свой сюртук, чтобы прикрыть Серафину, защитить её от чужих взглядов.

Сначала Сера. Всегда Сера.

— Вы всё неправильно поняли.

— Я прекрасно понимаю, что вы за человек, Хейвен. Наглец и подлец. Худший из всех!

— Не худший, — ответил он. — Я намерен жениться на вашей дочери.

Несмотря на катастрофический исход этого дня, собственные слова придали ему уверенности. В конце концов, вздорная графиня наверняка успокоится, как только услышит о его намерениях. Обстоятельства, конечно, складывались далеко не идеально, и, вероятно, до самой свадьбы им с Серой больше не удастся побыть наедине, но через несколько лет они будут вспоминать этот день со смехом — поздними вечерами, когда целая орава детей уже разойдётся по спальням наверху.

Он посмотрел на Серафину.

— Мы поженимся.

Однако счастья в её глазах не было.

Там было что-то другое. Что-то похожее на…

Вину.

Малкольм растерянно оглядел комнату и с удивлением обнаружил ещё одну женщину в дверном проёме. Ещё одну пару глаз, в которых читались сожаление и неизменное презрение.

Его мать.

Мать, которая должна была оставаться в Лондоне.

— Что вы здесь делаете?

Она не ответила, но Хейвену не требовалось объяснений. Он и так знал ответ.

Стоило ему взглянуть на графиню Уайт, как всё окончательно прояснилось. В глазах этой женщины не было ни сожаления, ни вины, ни гнева.

Только решимость.

Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы сложить все части головоломки. История стара как мир. Графиня разыскала его мать и вместе с ней отправилась вслед за дочерью в Хайли. Не потому, что материнское чутьё подсказало ей об опасности, а потому, что она заранее знала, что должно произойти.

Они сговорились, чтобы заманить его в ловушку.

— Нет.

Он повернулся к Серафине. К женщине, которую любил. Вглядывался в её лицо, умоляя одним взглядом опровергнуть его догадку.

— Нет.

Он сопротивлялся правде, даже когда уже знал, что она не ошибочна.

А потом Серафина кивнула, и мир вокруг него рухнул.

Он был не ловцом.

Он был крысой.

Тэлботы захватывают Хайли, Хейвен в ужасе!

Он должен был догадаться, что она явится не одна, а с подкреплением.

Возможно, он даже допускал, что она привезёт с собой сестёр. Но ему и в голову не пришло, что она привезёт их всех до единой.

Однако именно так она и поступила, причём подкрепление оказалось первоклассным: во всём мире едва ли нашлось бы четверо людей, которые ненавидели его сильнее, чем его свояченицы.

Позже, когда к нему вернётся способность здраво мыслить, он уже не сможет винить её за это. В конце концов, именно здесь ей обещали убежище. Здесь должен был быть её дом, место, где её семье всегда были бы рады и где она сама могла бы создать собственную семью. И вместо этого Хайли стало для неё местом, оставившим после себя лишь боль и гнев. Местом, откуда она бежала.