Сера выпрямилась.

— А теперь будем веселиться, печаль утопим в вине и за здоровье прекрасных, верных сердцем девиц выпьем до дна!

Он кивнул.

— Через несколько недель весь Лондон будет у твоих ног, а ты завладеешь сердцами его жителей. Что ещё у тебя есть?

Сера вовсе не собиралась петь. По крайней мере, по-настоящему. От всего сердца.

Но теперь она запела снова, плавно перейдя от моряцкой песенки к другой мелодии — более медленной, лишённой прежней игривости, наполненной той самой тоской, которую она только что поклялась утопить в вине.

— Часто в тихую ночь, пока сна цепи меня не сковали, милые сердцу воспоминанья свет былых дней возвращали…

Это была любимая песня Калеба, одна из любимых и у самой Серы. Песня о воспоминаниях, детстве, любви и потерях. И каждый раз, исполняя её, Сера пела о жизни, которая могла бы ей достаться, сложись всё иначе. О жизни, о которой она позволяла себе думать лишь во сне.

Мало найдётся мест, где петь лучше, чем в тёмном пустом трактире. Здесь каждая нота звучала чисто и ясно, не заглушаемая звоном бокалов, шумом оживлённых разговоров и скрежетом отодвигаемых стульев. Мелодия проникала в самые тёмные уголки зала, затихала до едва слышного шёпота, словно оставляя воспоминания в стенах, чтобы однажды их услышали незнакомцы.

Сера закрыла глаза и позволила своему голосу заполнить всё пространство.

И на несколько коротких мгновений Воробушек обрёл свободу.

Когда она закончила, Калеб не стал аплодировать. Он просто подождал, пока она вернётся из своих воспоминаний в настоящее, а затем произнёс:

— Те ублюдки, которые твердят, будто лучше любить и потерять, чем никогда не любить вовсе, либо никогда не любили, либо никогда ничего не теряли.

Сера рассмеялась, услышав эту грубую правду, и направилась к нему.

— Выпьем за это?

— С удовольствием.

Он опустил руки ей на талию и снял её со сцены.

Едва её ноги коснулись пола, как распахнулась главная дверь трактира, впуская внутрь поток яркого света позднего полудня.

Взгляд Калеба скользнул мимо Серы к внушительной фигуре, застывшей в дверном проёме.

— Вы должны мне пятьдесят долларов, герцогиня.

Сера затаила дыхание, когда нависшая над ними тень прорычала:

— Убери руки от моей жены.

Калхун получает по зубам; надменного тори вышвыривают из трактира

Январь 1835 года

Год и семь месяцев назад

Бостон, штат Массачусетс

Герцог Хейвен едва успел ступить на американскую землю, как уже направился к ряду трактиров, тянувшихся вдоль пристани. В ночном воздухе висели соль и холод, пробираясь сквозь неудобное шерстяное пальто, тяжёлое и пропитанное стойким запахом недель, проведённых в море.

Когда-то он после бесконечных ночей на борту фрегата, в тесной каюте, где невозможно было ни уснуть, ни найти хоть клочок сухого воздуха, сразу отправлялся бы в гостиницу. Ночи напролёт он проводил, меряя шагами палубу и глядя на бескрайние чёрные море и небо, усыпанное звёздами, которые в морозном воздухе казались особенно яркими.

Когда-то он, едва сойдя с корабля, немедленно отправился бы на поиски горячей ванны, тёплого очага и постели.

Но это было до того, как он начал искать её.

До того, как провёл месяцы, разыскивая её по городам Северной Европы после её исчезновения. Он был уверен, что она сбежала из Хайли и отплыла в Копенгаген, поверив сёстрам Серафины, которые предлагали ему самые разные варианты её возможного местонахождения: Осло, Амстердам, Брюгге.

Он забыл, что, как бы сильно жена его ни ненавидела, её сёстры ненавидели его ещё сильнее. Вспомнил он об этом лишь тогда, когда одна из тех, чью жизнь он едва не разрушил, сжалилась над ним и сказала правду:

— Возможно, она и оставила нас, герцог, но вас она оставила прежде всего. И мы исполним её желание, чего бы нам это ни стоило.

Проклятые женщины и их преданность друг другу! Разве они не хотели, чтобы он нашёл Серафину? Разве не понимали, что она может быть в опасности? Разве не осознавали, к чему может привести её побег? Она ведь могла…

Он оборвал эту мысль.

Она не умерла. Если бы она умерла, он бы знал. Даже теперь, после всего, что они пережили, после всей боли и ненависти, он непременно почувствовал бы, если бы её не стало.

Но исчезновение было почти тем же самым. А может, даже хуже — ведь где-то на самом дне души всё ещё теплилась едва различимая надежда. Призрачная, мерцающая, почти угасшая, но всё-таки живая. А вместе с ней оставались воспоминания, от которых было невозможно избавиться.

Он не мог забыть ни единого мгновения, проведённого с ней. Особенно того вечера, когда вышел из переполненного бального зала на балкон подышать свежим воздухом — и увидел её. Словно она ждала именно его.

Так оно и было.

Это не была ловушка. Всё происходило на самом деле.

Её слова до сих пор звучали в его памяти, уносимые холодным ветром. Тогда он им не поверил.

Теперь же ему было всё равно, действительно ли она ждала его в тот вечер. Он мог лишь надеяться, что теперь она ждёт его снова. Здесь.

С её исчезновения прошёл ровно год — почти день в день, — и Малкольм обнаружил, что с течением времени его поиски становились лишь настойчивее. Не помогало и то, что годовщина её ухода совпадала с другой годовщиной — той, что отзывалась в груди болью, которую ничем нельзя было унять.

Болью, которую, как он знал, чувствовала и она.

Он не мог вернуть им ребёнка. Малкольм понимал это так же ясно, как понимал, что другого у них никогда не будет.

Но он мог любить её так, как она заслуживала. Открыто, не скрывая своих чувств. Он мог исправить то, что сам разрушил.

И, возможно, этого было бы достаточно.

Нет. Будет достаточно. Должно быть достаточно.

На поиски нужного трактира — «Колокол в руке» — у него ушло куда больше времени, чем следовало. Он блуждал по извилистым, запутанным улочкам незнакомого города, словно по лабиринту. Дело осложнялось тем, что его одежда и акцент сразу выдавали в нём англичанина. Похоже, многие американцы не испытывали ни малейшего желания помогать выходцу из Англии, и Малкольм был благодарен хотя бы за то, что никто не догадался о его титуле.

Он пересёк полмира в поисках Серафины — страны и города, которые были старше, могущественнее и почтеннее этой молодой республики. И он не собирался позволять Америке встать между ним и женой.

Малкольм толкнул дверь и вошёл в прокуренный трактир. Его сразу оглушили тусклый свет и гул голосов мужчин, уже успевших изрядно выпить или только собиравшихся это сделать.

Впрочем, одними мужчинами заведение не ограничивалось. Здесь были и женщины: они смеялись, запрокидывали головы и с удовольствием прикладывались к большим кружкам. Малкольм жадно всматривался в каждую из них, разыскивая одну-единственную.

Свою женщину.

Свою жену.

Зал был полон, а освещение оставляло желать лучшего, поэтому он не мог сразу убедиться, что её здесь нет.

Ему рассказывали об одной певице. Голос — словно у летней певчей птицы. Тёмные волосы, безупречное лицо. Молва решила, что она француженка, ведь разве не все красивые женщины родом из Франции? Хотя вполне возможно, что она англичанка. Она появилась из ниоткуда через три месяца после того, как Сера оставила его. Её называли Голубкой.

Он представлял, как она стоит сразу за этой дверью, одна, будто время и пространство замерли вокруг неё. Достаточно близко, чтобы он мог обхватить её за талию, закинуть себе на плечо, унести обратно на корабль и провести всё путешествие домой, умоляя её о прощении. Завоёвывая её любовь заново. Любя её так безумно, чтобы она позабыла обо всём остальном.

Но мечты редко совпадали с действительностью.

Серафины в этом зале не было.

Малкольм заказал эль и, повернувшись спиной к стойке, внимательно оглядел собравшихся. Время было подходящее. Возможно, он отчаянно цеплялся за последнюю надежду. Возможно, просто сошёл с ума.