Это было правдой. Он согласился бы провести с ней целую жизнь, полную страданий, лишь бы получить одно мгновение счастья.

Он продолжил:

— Но ведь будущего ты так и не нашла, верно?

— Потому что ты меня не отпускаешь! — возразила она.

Возможно, дело было в воспоминаниях о прошлом. Возможно, в том, что он снова вспомнил, как тосковал по ней, как отчаянно желал найти её, вернуть, завоевать заново. Неважно. Причина не имела значения.

— За каждое мгновение, когда я не отпускаю тебя, Сера, приходится такое же мгновение, когда ты сама не позволяешь себе освободиться. Думаешь, я тебя не вижу? Я всегда тебя видел. Для меня ты всегда была ослепительно яркой, словно все остальные вокруг теряли краски. Сверкающий сапфир в ту первую ночь, когда ты нашла меня. Изумруды, золото, серебро и красный… Господи, этот красный! Я одержим им. Красный цвет в тот день, когда ты приехала сюда. Красное платье на садовом празднике у Ливерпульской, когда ты стояла, словно проклятая королева, и смотрела, как я собственными руками гублю нас, ведя себя как последний идиот.

Он умолк и выругался, запрокинув голову, словно хотел стряхнуть с себя воспоминание.

— Тогда мы ещё не были погублены, — сказала она.

— Нет, тогда ещё нет. Всё было разрушено задолго до того.

— Ещё до нашей встречи.

У него дёрнулась мышца на челюсти. Он смотрел на неё, обдумывая, что сказать дальше.

— Не думай ни секунды, будто после твоего возвращения я перестал тебя замечать. Будто ты перестала быть для меня такой же яркой. Серо-голубой, аметистовый, лавандовый… А сегодня — цвет баклажана.

Она судорожно вдохнула.

— Не надо.

— Прошлой ночью ты сказала, что я поглощаю тебя целиком. Думаешь, я сам не поглощён всем этим? Нашим прошлым? Думаешь, я не вижу, как ты тоскуешь по нему? По тому, что нам когда-то обещали? — Он помолчал, посмотрел в сторону деревьев и добавил голосом, мягким, как шёлк: — Думаешь, я тоже не скорблю?

Он протянул ей руку, решительно взял её за ладонь и повёл между деревьями. В небольшую поляну, скрытую от посторонних глаз, где в золотистом солнечном свете прятался прекрасный крошечный сад.

Он отпустил её и наблюдал, как она направилась к памятнику в центре поляны. К каменному ангелу, сидевшему на постаменте, где были высечены два простых слова:

Любимая дочь.

Тишина тянулась бесконечно, пока он наконец не выдержал.

Сера присела на корточки и коснулась пальцами высеченных букв.

— Это ты сделал.

— Я пришёл к тебе, когда всё было готово, — сказал он. — Руки у меня всё ещё коченели от холода, сапоги были покрыты снегом и грязью. Я пришёл сказать, что хочу начать всё сначала. Ты спала, но опасность уже миновала. Я убеждал себя, что у меня ещё будет время завоевать тебя. Полюбить тебя.

Она оглянулась через плечо, безмолвно призывая его продолжать.

— На следующий день ты почти всё время проспала. А ещё через день тебя уже не было.

Она кивнула. Слёзы отняли у неё голос, сдавили горло, не позволяя произнести ни слова.

— Мне пришлось уехать.

— Я знаю, — ответил он. — Думаю, в глубине души я наполовину ожидал, что, вернувшись, не застану тебя. Но когда узнал, что моя мать дала тебе деньги на побег, я потерял над собой контроль. Выгнал её из дома и больше никогда не видел.

Он подошёл ближе и опустился рядом с ней на колени.

— Возможно, хорошо, что тогда я тебя не нашёл. Не уверен, что сумел бы вернуть тебя в те дни. Твои сёстры это понимали. Они отправили меня на восток, когда мне следовало ехать на запад. Калхун тоже скрывал тебя от меня, словно прятал кость от собаки. И, возможно, все они были правы.

Он протянул руку, и его большая тёплая ладонь легла ей на щёку.

— Я хотел тебя. Отчаянно хотел. Хотел всего этого.

Теперь слёзы текли у неё по-настоящему. Она закрыла глаза, и боль воспоминаний, боль этой минуты словно высеклась в её лице, превратившись в камень.

— Меня преследуют январские дни.

— Я знаю, — сказал он.

Его тоже.

— Мне пришлось уехать.

Она страдала, эта прекрасная женщина, и Малкольм больше всего на свете хотел прекратить её мучения.

Он притянул её к себе.

— Я знаю.

— У меня никогда не будет её. И больше никогда не будет другого ребёнка.

Эти слова раздавили его.

— Я знаю.

Сера долго оставалась неподвижной в его объятиях. Её щека прижималась к его плечу, руки безвольно висели вдоль тела, и только тихие, прерывистые вдохи сотрясали её, словно каждый из них приходилось вырывать из самой глубины души.

И из его собственной тоже.

А потом она наконец позволила себе отдаться его объятиям. Обмякла, прижалась к нему всем телом, доверив ему свою тяжесть, свою боль, свою силу и своё горе.

Он подхватил её, крепко обнял и позволил ей оплакать прошлое — то самое прошлое, по которому тосковал и он.

Прошлое, которое они наконец оплакивали вместе.

Слёзы Малкольма текли одновременно с её слезами. Они поднимались из глубины души, беззвучные, полные сожаления, бессилия и понимания того, что прошлое невозможно стереть. Что единственная возможность построить будущее заключалась в прощении.

Если она когда-нибудь сможет простить его.

Если он когда-нибудь сможет простить самого себя.

И потому он делал единственное, что мог: держал её в объятиях долгие, наполненные горем минуты, пока она не затихла, пока их слёзы не иссякли и между ними не осталось ничего, кроме солнца, лёгкого ветра и прошлого.

Он немного отстранился, чтобы взглянуть на неё, обхватить её лицо ладонями. Никогда прежде она не казалась ему такой прекрасной — со следами слёз на щеках, с лицом, обожжённым горем. Он заглянул ей глубоко в глаза.

— Я опоздал, Ангел, — произнёс он почти умоляюще, не пытаясь скрыть свою уязвимость. — Я всегда опаздывал. Всегда упускал тебя. Я вовсе не собирался проводить лето в Хайли. Я снова отправлялся на твои поиски. И никогда не перестану тосковать по тебе.

Он накрыл её губы своими. Поцелуй был нежным и долгим, словно целебный бальзам.

Она всегда была его спасением.

Малкольм прервал поцелуй и прижался лбом к её лбу. Ему нравилось слышать, как она медленно выдыхает, словно ждала этого мгновения долгие годы.

Разве он сам не ждал его всё это время?

— Не заставляй меня скучать по тебе сегодня, — прошептал он.

Она закрыла глаза, услышав эти слова, и на мгновение ему показалось, что она не чувствует того же. Той острой, невыносимой потребности, при которой существовали только воздух, пища и они двое. Сейчас. Здесь.

Но затем она открыла глаза, и он увидел всё в её взгляде.

Она тоже нуждалась в нём.

Они нуждались друг в друге.

Малкольм поднял её на руки и понёс домой.

Брак на пути к исцелению? Возможно!

По дороге домой они не разговаривали, и Сера была благодарна за это молчание. Благодарна за возможность оставаться на коленях Малкольма, вдыхать его запах — свежей земли и пряностей, — чувствовать, как он обнимает её сильными руками, словно даёт обещание. Она знала, что он не сможет его сдержать. Не сможет сделать то, что обещали его объятия.

Обещания никогда не были их сильной стороной.

Даже сейчас, когда они прижимались друг к другу, а о существовании внешнего мира напоминало лишь мерное движение лошади под ними.

Сера повернулась лицом к его груди, наслаждаясь теплом и надёжностью его тела. Ей нравилось и то, как он притягивал её ближе, прижимался губами к её виску и что-то шептал, но слова уносил ветер.

Она не сожалела, что не расслышала их. Так было даже лучше, потому что, услышь она эти слова, возможно, они ей понравились бы. Возможно, она снова полюбила бы его.

Но для этого в её жизни больше не оставалось места.

Всё, что она когда-либо любила, было разрушено. Поэтому теперь она знала, что не должна позволять себе вновь погрузиться в это чувство. Они любили друг друга с самого начала, и всё равно их любовь превратилась в битву. Так будет всегда. Между ними всегда будет борьба, всегда будет игра. И им никогда не хватит того, что они могут дать друг другу.