Но всё сходилось. Всё казалось правильным.

Она была темноволосой красавицей, высокой и изящной, с голосом ангела.

Его взгляд остановился на двери в дальнем конце зала. За ней угадывалось другое помещение, где могли находиться новые посетители.

Где могла быть она.

Он направился туда. Возможно, даже успел бы добраться до двери, если бы чья-то тяжёлая рука не опустилась ему на плечо.

— Похоже, ты заблудился, лорд.

Малкольм сбросил чужую руку с плеча и развернулся, сжимая кулак и уже готовясь к драке.

Перед ним стоял американец — всего на дюйм-другой ниже Малкольма, зато на столько же шире в плечах. Прошло несколько лет с тех пор, как герцог в последний раз валил на землю противника такого сложения. Однако в Оксфорде он считался одним из лучших бойцов и не сомневался, что при необходимости быстро вспомнит прежние навыки.

Прежде чем Малкольм успел заговорить, американец добавил:

— Тебе здесь не рады.

Герцог приподнял брови.

— Ты не одобряешь мужчин, у которых есть деньги на выпивку?

Во взгляде американца что-то вспыхнуло. Что-то похожее на узнавание, смешанное с неприязнью, почти переходящей в ненависть.

— Я не одобряю британцев, которые не знают своего места.

Американец кивнул в сторону двери.

— Иди выпей где-нибудь в другом месте.

Малкольм осушил кружку и поставил её на стойку, затем достал кошелёк и вынул несколько монет. Протягивая их собеседнику, он произнёс:

— Позволь мне провести пять минут в соседнем помещении. Я ничего не сломаю.

Американец долго и пристально разглядывал монеты, прежде чем взять их.

Малкольм удержался от самодовольной усмешки. У каждого человека была своя цена, и, похоже, у этого она оказалась на удивление низкой.

Американец обнажил ровные белые зубы.

— Ну, если ты за это платишь… Что именно ты ищешь?

Малкольм посмотрел на дверь.

— Женщину.

Американец хмыкнул.

— У нас не бордель.

— Мне нужна определённая женщина, — уточнил Малкольм. — Певица. Мне сказали, что она выступает здесь.

Собеседник кивнул.

— Ты говоришь о Голубке.

— Она здесь.

Слова вырвались у Малкольма вместе с волной облегчения. Сердце забилось сильнее и быстрее.

Это была она. Он знал это без малейших сомнений.

Он повернулся к двери, думая только об одном — как добраться до неё.

И снова почувствовал руку на том же плече.

На этот раз хватка была крепче.

Малкольм резко сбросил её, развернувшись к американцу.

— Прикоснись ко мне ещё раз, и я отвечу тем же.

— После такой реакции я тем более не позволю тебе к ней приблизиться.

Малкольм глубоко вдохнул. Попытался успокоиться.

Не получилось.

— Где она?

— Что тебе от неё нужно?

— Я…

Он осёкся.

Забрать её домой. Начать всё заново. Вернуть то, что когда-то было между ними. Обрести нечто большее.

— Поговорить.

— Кто ты такой?

Я её муж.

Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз произносил эти слова? Почему-то они казались ему чужими, словно больше не имели права принадлежать ему, пока она сама не вернулась бы и не признала его своим мужем. Малкольм замешкался с ответом.

Американец не стал ждать.

— Язык проглотил, рыжий?

В ответ раздался смех. Малкольм решил, что его оскорбили, словно с тех пор, как британские красные мундиры сражались в Бостоне, не прошло уже полувека.

Я, чёрт побери, герцог! — хотелось ему закричать, но он понимал, что это ничего не даст. В Британии титул открывал почти любые двери, однако здесь подобное признание, скорее всего, лишь усугубило бы положение.

— Я её друг.

Неприятные зелёные глаза американца сузились.

— В жизни не слышал более наглой лжи.

Он произнёс это достаточно тихо, чтобы услышать мог только Малкольм, и всё же его слова словно заставили умолкнуть весь зал.

И тут Малкольм услышал её.

— Когда я вспоминаю всех друзей, что были со мной рядом, как листья в зимнюю пору, что один за другим опали, я чувствую себя одиноким путником…

Он узнал бы этот голос где угодно. Он струился по залу, словно жидкий дым, — печальный, проникновенный, пробирающийся в умы и сердца, заставляющий мужчин выпрямляться и замирать, словно они забывали, как дышать.

Малкольм помнил, как однажды она пела у него на руках.

До того, как предала его.

До того, как он предал её.

Он встретился взглядом с американцем, но тот тут же отвёл глаза. Посмотрел мимо Малкольма, на дверь в заднюю комнату. В его зелёных глазах мелькнуло беспокойство, и Малкольм заметил едва уловимое покачивание головы.

Она была там.

И если понадобится, он разнесёт это место по камешку, но найдёт её.

С проклятием на губах он развернулся и направился к двери. Внезапно толпа стала плотнее, люди больше не расступались так легко. Малкольм пробирался вперёд, расталкивая посетителей плечами и локтями.

— Постой! — крикнул американец ему вслед, догнав его и схватив сначала за рукав, а затем за руку, так что у Малкольма не осталось выбора.

Герцог резко обернулся, уже выбрасывая кулак.

Удар пришёлся с оглушительным хрустом. Нос американца не выдержал и сломался под его кулаком.

— Чёрт! — выдохнул тот, согнувшись пополам и прижав руку к лицу. Кровь мгновенно залила ему ладонь.

Малкольм сломал ему нос и нисколько об этом не жалел. Американец мог провалиться к чёрту — ему было всё равно.

Стряхнув с руки жгучую боль, герцог громко, чтобы его услышали во всём зале, произнёс:

— Каждый, кто встанет у меня на пути, получит то же самое.

Он развернулся на каблуках, и дорога в заднюю комнату тут же освободилась: посетители поспешно расступились, охотно уступая ему проход.

Ему нужно было добраться до неё.

Он извинится. Заставит её поверить ему. Убедит, что они могут начать всё заново.

Но прежде всего он должен был её найти.

Малкольм прошёл через дверной проём. Глаза постепенно привыкали к более тусклому свету, и вскоре он различил плохо освещённую сцену в дальнем конце зала. В ушах звенели аплодисменты и свист.

Понадобилось несколько мгновений, чтобы разглядеть женщину, стоявшую на сцене. Тёмноволосая красавица с широкой, приветливой улыбкой.

Не Сера.

Женщина махнула рукой музыканту со скрипкой, сидевшему сбоку от сцены. Тот заиграл что-то вроде задорной джиги, и танцовщица приподняла юбки, обнажая щиколотки в красных чулках. Собравшиеся мужчины пришли в восторг.

Малкольм смотрел на неё, казалось, целую вечность, отказываясь верить собственным глазам.

Он готов был поклясться, что слышал голос Серафины. Он узнал бы его где угодно.

Мимо протиснулась девушка с подносом, уставленным кружками эля. Малкольм мягко коснулся её руки, останавливая.

— Эта женщина. Танцовщица. Кто она?

Девушка проследила за его взглядом.

— Голубка.

Равнодушные, простые слова вонзились ему в сердце, словно нож.

Голубка была не Серой.

Она не была его Сера.

Воробей поёт душе города

Она была в Бостоне.

Он пересёк полмира в поисках неё, а отголоски той песни, звучавшей в проклятом трактире проклятого города, всё ещё отдавались в его душе ноющей болью, напоминая о поражении.

Сожаление обрушилось на него.

Нужно было искать тщательнее. Перевернуть к чёртовой матери всё это место. Но тогда разочарование оказалось слишком острым, тщетность поисков — слишком невыносимой, а гнев — слишком сильным. Гнев на Серу за то, что она так искусно скрывалась, на её сестёр и собственную мать за то, что они так старательно ей помогали. И на самого себя — за неспособность её найти.

И всё же он нашёл её.

Всё это время это была она.

И рядом с ней всё это время был этот чёртов американец.

Хейвен перевёл взгляд на нос другого мужчины, теперь заметно искривлённый. Удовольствие, которое он мог бы испытать от мысли, что сам приложил руку к появлению этого дефекта, вытеснила ярость: этот человек прикасался к Сере. К смеющейся, счастливой Сере, которая чувствовала себя в собственной шкуре совершенно свободно.