Когда он в последний раз видел её такой?

Как часто он вспоминал её такой?

Бесчисленное множество раз. Столько же, сколько вспоминал её пение — совершенно неуместное в этом тёмном, пустом трактире, затерянном на грязной улочке Ковент-Гардена. Она пела словно ангел: до боли прекрасно, с такой тоской, такой жаждой и такой искренностью, что сердце сжималось. И когда он стоял в дверях, глядя на неё, эта боль вернулась, хотя на самом деле никуда и не уходила.

Он тосковал по ней годами.

Она заполняла его целиком, душила, лишала дыхания. Её печальная, переливчатая песня оставляла след у него на груди — так же верно, как если бы она сама вынула клинок и вырезала его на коже, заставляя кровь сочиться, словно сирена, завлекающая жертву своим пением.

А потом она отвернулась, подарив всю эту красоту другому мужчине, и рассмеялась. Её смех — свободный, лёгкий, проклято совершенный — ударил больнее, чем музыка. Он помнил каждый случай, когда она смеялась вместе с ним, делая его вдвое сильнее, чем он был на самом деле. Нет, в десять раз. Превращая его в короля. В бога.

Во всём мире не существовало ничего подобного смеху его жены.

Он ненавидел, что теперь она дарила его другому.

А затем американец прикоснулся к ней. С такой лёгкостью поднял её со сцены, что сомнений не оставалось: он делал это прежде. Уже касался её. Уже имел право быть рядом.

В Хейвене вскипела ревность, оставляя за собой след из ярости.

Она ни за что не уйдёт от него к американцу.

Она вообще не уйдёт от него — ни к кому и ни при каких обстоятельствах. Но американец всё же умудрялся сыпать соль на рану. Особенно если учесть, что он был шире в плечах, смелее и, возможно, даже красивее самого Хейвена — если не считать сломанного носа.

Хотя всё это не имело значения. Она была его женой. И он не собирался стоять в стороне, пока другой мужчина прикасается к ней. Более того, если этот чёртов янки немедленно не уберёт от неё свои лапищи, Хейвен, пожалуй, напомнит ему, как именно умеет ломать носы. Стоило только пробраться через лабиринт столов и стульев, чтобы добраться до них.

Словно услышав его мысли, Сера шагнула вперёд, заслонив собой другого мужчину. Хейвен постарался не замечать, как больно его кольнуло это движение, как зависть хлестнула по нему при виде собственной жены, защищающей другого. Мужчину, который продолжал касаться её с такой уверенностью, что сомнений в характере их отношений не оставалось. Он считал её своей.

Хейвен знал, что она здесь, с американцем. Он допускал, что они могут быть любовниками. Но увидеть это собственными глазами оказалось куда мучительнее, чем он ожидал.

— А-а, — протянул американец. — Герцог пожаловал.

— Муж пожаловал, — отозвался Хейвен, не сумев скрыть гнев в голосе. А затем обратился к жене: — Мы всё ещё женаты, Серафина.

Как ей удавалось сохранять такое поразительное спокойствие?

— Не в том смысле, который имеет значение.

Во всех, чёрт побери, смыслах, которые имели значение.

Она добавила:

— Глупые законы этой страны, возможно, и делают меня вашей собственностью, ваша светлость. Но играть отведённую мне роль я не собираюсь. Думаю, последние три года вполне ясно дали вам это понять.

Он сдержал желание подхватить её на руки и унести отсюда, чтобы показать, насколько крепко он способен заявить на неё права. Заниматься с ней любовью до тех пор, пока она не начнёт кричать, умоляя принадлежать ему. Запереть её от всего мира и доказать, что роль жены может ей прекрасно подойти.

Вместо этого он занял ближайшее свободное место за низким столиком в тёмном углу, понимая, что оттуда она не сможет разглядеть его так же хорошо, как он её. Отчаянно пытаясь вернуть себе преимущество, он заставил голос звучать спокойно, а мышцы — оставаться неподвижными. Хотя больше всего на свете ему хотелось разнести этот трактир в щепки.

— Я не позволю наставить себе рога, — произнёс он.

Сера выпрямилась.

— Если бы только я могла сказать то же самое.

Стыд обжёг его — жаркий, неприятный. Он подавил это чувство, ещё крепче уцепившись за собственную правоту, и обратил внимание на американца.

— Уберите от неё руки.

На мгновение Хейвен усомнился, что тот вообще отреагирует иначе, чем долгим, высокомерным взглядом, которым, как представлялось герцогу, в колониях обучали каждого юношу, питавшего ненависть к королю. Однако спустя несколько секунд американец всё же отпустил Серу и с нарочито громким смехом развёл руки в стороны.

— Уж лучше не испытывать на себе ярость мужа, которого обманули.

— Эту дверь следовало запереть, — заметила она, освободившись от прикосновений любовника.

Сера направилась к стойке в дальнем конце трактира, словно её совершенно не интересовало мужское соперничество, в которое Хейвен, к собственному раздражению, никак не мог не ввязываться. Словно он снова стал юнцом. Да ещё и глупцом.

Хотя не настолько уж и глупым.

Он направил всё своё презрение на другого мужчину, который касался его жены с такой непринуждённой уверенностью, что в их близости не могло быть никаких сомнений.

Она ему изменила. Ему не следовало придавать этому значения. Не следовало удивляться. В конце концов, прошли годы.

И сам он тоже был ей неверен.

Один раз. И всё было совсем не так. Без чувств.

Ложь.

Чувства были. В том поступке было полно гнева. Полно желания наказать. И всё — ради Серы. Только Сера когда-либо пробуждала в нём настоящие чувства. Хотя она ни за что в это не поверит.

Да и какая ей разница?

— Не волнуйся, Калеб, — говорила она. — Малкольм не считает, что его оскорбили. Для этого ему пришлось бы с самого начала хотеть этого брака.

Он хотел. Хотел её.

Хейвен промолчал, наблюдая, как она обходит стойку, ставит на неё маленький стакан и щедро наливает в него спиртное.

— Как Вы нас нашли?

Малкольма раздражало это «нас». Словно она сама связала себя с другим мужчиной, поставив их двоих по одну сторону, а его — по другую.

Вместо ответа он задал собственный вопрос:

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

Она приподняла бровь.

— Здесь — в Лондоне?

Когда-то ему нравилось, как она изображала невинную простушку. Рядом с ней он чувствовал себя мужчиной в десять раз сильнее. Но теперь всё изменилось.

— Здесь, в чёртовом трактире.

— Мы предпочитаем слово «таверна».

Мы.

— Называй это как угодно, но передо мной трактир в самом сердце Ковент-Гардена, в котором обитает герцогиня, неожиданно открывшая в себе талант к выпивке.

Американец рассмеялся, и Малкольм возненавидел его ещё немного сильнее.

— А надо было назвать его «Пьяная герцогиня»!

И тут Сера тоже рассмеялась, а Малкольму вдруг отчаянно захотелось сжечь это место дотла.

— Я говорю совершенно серьёзно, Серафина. Почему ты здесь?

Она откинулась к дальней стене, скрестив руки на груди и небрежно покачивая стаканом в одной руке.

— Я здесь родилась.

— Нет, не родилась.

Она пожала плечом и опустила его.

— Я родилась в шахтёрском городке на севере страны, а заново родилась в Бостоне. Ковент-Гарден вполне подходит на роль третьего пункта в этой троице, тебе не кажется?

Он прищурился.

— Ты дочь графа.

Сера усмехнулась.

— А ведь это именно ты так настойчиво твердил, что титул моего отца ничего не значит, ваша светлость. Титул, выигранный в карты, не делает человека истинным аристократом, даже если выиграть его у самого Принни.

Слова больно задели его, пробудив старые воспоминания.

— Я никогда…

Она пресекла ложь взмахом стакана.

— Но, что ещё важнее, Хейвен, что ты здесь делаешь?

Чтобы спасти тебя.

Очередная ложь. Эта женщина не нуждалась в нём. Всё то время, пока он искал её, он представлял её испуганной. Сломленной. Погибшей. Но она не была ни тем, ни другим. В ней не осталось и следа прежней робости. Напротив, она вся была воплощением силы.