Герцог, от которого отреклись!

19 августа 1836 года Палата лордов, парламент

Она ушла от него ровно два года и семь месяцев назад.

Малкольм Маркус Бевингсток, герцог Хейвен, посмотрел на крошечные деревянные колёсики календаря, врезанные в кожаную накладку письменного стола в его личном кабинете над залом заседаний Палаты лордов.

Девятнадцатое августа 1836 года. Последний день парламентской сессии, наполненный пышными церемониями, пустыми речами и неотступными воспоминаниями.

Он повернул колёсико с выпуклой шестёркой.

Пять. Четыре.

Герцог глубоко вздохнул.

Убирайся.

Собственные слова вновь прозвучали в его памяти — холодные, полные гнева и предательства, произнесённые с тихой, зловещей угрозой.

И никогда не возвращайся.

Он снова коснулся колёсика. Август сменился июлем. Затем маем. Мартом.

Девятнадцатое января 1834 года.

День, когда она ушла.

Пальцы двигались сами собой, без участия разума, находя утешение в знакомом щелчке деревянных колёсиков.

Семнадцатое апреля 1833 года.

То, что я чувствую к тебе… Теперь он слышал её голос — мягкий, полный соблазнительной нежности. Я никогда прежде не испытывала ничего подобного.

Он тоже не испытывал.

Будто в комнату внезапно хлынули свет, дыхание и надежда, заполняя все тёмные уголки. Наполняя его лёгкие и сердце. И всё это — благодаря ей.

Пока он не узнал правду.

Правду, которая прежде имела для него такое огромное значение, что в какой-то момент перестала значить вообще всё.

Куда она исчезла?

Часы в углу кабинета мерно тикали, отсчитывая секунды до того момента, когда Хейвен должен был занять своё место в величественном зале Палаты лордов, где на протяжении поколений заседали мужчины, служившие высоким идеалам и страстям. Его пальцы играли с маленьким календарём с виртуозностью музыканта, словно проделывали этот танец уже сотни раз.

Тысячи раз.

Так оно и было.

Первое марта 1833 года.

День их знакомства.

Так, значит, герцогом теперь может стать кто угодно?

Ни почтения, ни должного уважения. Дерзость, насмешливое обаяние и чистейшая, ничем не прикрытая красота.

Если вы считаете герцогов невыносимыми, представьте, чего им приходится терпеть от герцогинь.

Эта улыбка…

Будто она никогда не встречала другого мужчину. Будто никогда не желала никого, кроме него.

С той самой минуты, когда он увидел её улыбку, он принадлежал ей. Нет, ещё раньше.

Представьте, чего им приходится терпеть…

А потом всё рухнуло.

Он потерял всё, а затем потерял и её. Или, быть может, всё случилось наоборот. Или же одно от другого ничем не отличалось.

Наступит ли когда-нибудь день, когда он перестанет думать о ней? Существует ли дата, которая не будет напоминать о ней? О времени, тянувшемся целую вечность с тех пор, как она ушла?

Куда она исчезла?

Часы пробили одиннадцать. Тяжёлый перезвон разнёсся по комнате, отозвавшись эхом ещё дюжины часов в длинном дубовом коридоре за дверью. Звук созывал мужчин, чьи родовитые имена существовали задолго до их рождения, к исполнению долга, доставшегося им по праву наследия.

Хейвен с силой крутанул календарные колёсики и оставил их как есть.

Тридцать седьмое ноября 3842 года.

Прекрасная дата. В такой день у него уж точно не будет ни малейшего повода думать о ней.

Он поднялся и направился к месту, где висела его алая мантия. Тяжёлая, плотная ткань словно олицетворяла груз ответственности, которую она символизировала.

Герцог накинул мантию на плечи. Жар красного бархата почти мгновенно окутал его, стал липким и удушающим. А ведь ему ещё предстояло надеть напудренный парик.

С гримасой отвращения он водрузил его на голову. Конский волос хлестнул по шее, прежде чем улечься на место, оставляя неприятное ощущение, будто это наказание за прежние грехи.

Не обращая внимания на дискомфорт, герцог Хейвен распахнул дверь кабинета и направился по опустевшим коридорам ко входу в главный зал Палаты лордов.

Переступив порог, он глубоко вдохнул — и тут же пожалел об этом.

Стоял август, и в парламентском зале было жарко, как в аду. Воздух пропитался запахами пота и духов. Окна держали открытыми, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха, однако едва ощутимое движение воздуха лишь усугубляло положение, донося в зал смрад Темзы, смешивавшийся с уже невыносимой вонью.

Дома река была прохладной и чистой, не осквернённой лондонскими нечистотами. Дома воздух оставался свежим, сулил безмятежные летние дни и обещал нечто большее.

Будущее.

По крайней мере, прежде так и было.

Пока частица за частицей его дом не начал рассыпаться, оставив его одного, без всего, что делало это место домом.

Теперь от него осталась лишь земля.

Но дом — это не только река и холмы, уходящие вдаль. Чтобы у человека был дом, нужно нечто большее.

Нужна она.

И потому этим летом он собирался делать то же, что делал каждое мгновение, проведённое вдали от Лондона на протяжении последних двух лет и семи месяцев. Ровно столько.

Он будет искать её.

В прошлом году он не нашёл её ни во Франции, ни в Испании, где провёл всё лето, разыскивая англичанок, отправившихся за границу в поисках острых ощущений. Она не оказалась ни одной из лжевдов, которых он обнаружил в Шотландии, ни гувернанткой из внушительного поместья в Уэльсе, ни женщиной, за которой он охотился в Константинополе через месяц после её исчезновения. Последняя оказалась обманщицей, лишь изображавшей аристократку.

А потом был Бостон.

Та женщина, в которой он был почти уверен. Та, кого там называли Голубкой.

Но не Сера.

Никогда не Сера.

Она исчезла так, словно никогда и не существовала. Ещё мгновение назад была рядом — и вот её уже нет. Унесла с собой достаточно денег, чтобы затеряться в мире.

И всё это произошло как раз тогда, когда он наконец осознал, насколько сильно она ему нужна.

Но её деньги рано или поздно закончатся. И тогда ей придётся остановиться.

В отличие от неё, он был человеком, наделённым властью, привилегиями и баснословным состоянием. У него хватало средств, чтобы найти её в тот самый миг, когда она перестанет бежать.

И он найдёт её.

Хейвен опустился на одну из длинных скамей, окружавших место председателя. Лорд-канцлер уже начал заседание.

— Милорды, если больше нет никаких официальных дел, мы завершим нынешнюю парламентскую сессию.

По залу прокатилась волна одобрения. Со всех сторон раздались удары кулаков по спинкам скамей.

Хейвен выдохнул и удержался от желания почесать голову под париком. Он прекрасно знал: стоит уступить этому желанию, и неприятные ощущения тут же завладеют всем его вниманием.

— Милорды! — вновь воззвал лорд-канцлер. — Неужели действительно не осталось никаких дополнительных дел, требующих рассмотрения на нынешней сессии?

В ответ раздался оглушительный хор голосов:

— Нет!

Можно было подумать, что Палата лордов набита школьниками, мечтающими поскорее сбежать к ближайшему пруду искупаться, а не почти двумя сотнями чванливых аристократов, которым не терпелось отправиться к своим любовницам.

Лорд-канцлер расплылся в улыбке. Его багровое лицо блестело от пота под париком, а широкие ладони легли на внушительное брюхо.

— Что ж! На то есть королевская воля и соизволение Его Величества…

В этот миг массивные двери зала распахнулись с таким грохотом, что эхо прокатилось по помещению, заглушая голос канцлера.

Все повернули головы.

Все, кроме Хейвена. Он слишком сильно мечтал поскорее покинуть Лондон и избавиться от проклятого парика, чтобы обращать внимание на происходящее за спиной.

Лорд-канцлер взял себя в руки, прочистил горло и продолжил:

— …распустить парламент до четверга, седьмого октября сего года…