Очередная вспышка боли вернула её в настоящее. Острая, жгучая боль безжалостно давала понять: что-то ужасно не так.

Будто крови, залившей её юбки и мраморный пол, было недостаточно, чтобы предупредить о надвигающейся беде.

Сера вскрикнула. Громче, чем могла бы предположить.

И тут рядом внезапно появилась ещё одна женщина.

Они что-то говорили, но Сера не разбирала слов. Затем женщина исчезла, и она осталась в темноте наедине со своими ошибками и мальчиком — дорогим, добрым мальчиком, который крепко держал её. Или это она цеплялась за него.

— Она пошла за ним, — прошептал он.

Но было уже слишком поздно.

Во многих отношениях.

Ей не следовало сюда приезжать.

Сера опустилась на колени, задыхаясь от боли и горя, для которого не существовало слов.

Она никогда не узнает своего ребёнка.

Малышка с тёмными волосами, широкой улыбкой и острым умом, как у отца. Такая же одинокая, как он.

Если бы только Сера выжила, она могла бы любить их обоих так сильно, что этого хватило бы на целую жизнь.

Но здесь, в этом месте, ей суждено было умереть.

Всего в нескольких шагах от единственного мужчины, которого она когда-либо любила.

Так и не признавшись ему в своих чувствах.

Она гадала, будет ли ему не всё равно, когда она умрёт.

И этот вопрос пугал её сильнее всего остального. Потому что она знала: ответ последует за ней даже в загробный мир. И там ей тоже придётся с ним жить.

Сера сжала руку мальчика.

— Скажи мне, как тебя зовут.

— Ваша светлость?

Она ещё крепче вцепилась в его ладонь.

— Сера… — прошептала она.

Она умирала и хотела, чтобы кто-нибудь произнёс её имя, а не титул. Чтобы назвал её по-настоящему. Чем-то, что принадлежало только ей. Чем-то настоящим. Тем, что могло дать ей хотя бы на мгновение почувствовать, что она кому-то принадлежит.

— Меня зовут Серафина.

Добрый мальчик не отпускал её руки. Он кивнул, и в его слишком тонком горле нервно дёрнулся кадык.

— Дэниел, — ответил он. — Что мне делать?

— Мой ребёнок… — прошептала она. — Его ребёнок.

Мальчик кивнул, и вдруг в его глазах появилось понимание, не по годам взрослое.

— Есть что-нибудь, чего вы желаете?

— Мал…

Она больше не могла скрывать правду. Не могла удержать её внутри, не дать ей поглотить себя целиком.

Всего один раз.

Ещё хоть на мгновение.

Достаточно, чтобы всё снова встало на свои места.

— Я хочу Малкольма.

Герцог Хейвен с силой распахнул дверь комнаты, где Сера лежала неподвижно, безмолвная и бледная. Массивная дубовая створка с грохотом ударилась о стену, заставив молодую горничную испуганно вскрикнуть. Экономка, державшая у лба Серы влажную ткань, подняла голову.

Но герцогу не было дела до обеих женщин.

Всё его внимание было приковано к хирургу, стоявшему рядом с женой.

— Она жива, — прорычал Хейвен.

В его голосе звучало столько чувств, о существовании которых он прежде даже не подозревал.

Впрочем, Сера всегда умела вызывать в нём чувства. Даже тогда, когда он отчаянно пытался этого не допустить.

Хирург кивнул.

— Она держится на волоске, ваша светлость. Скорее всего, не доживёт до вечера.

Слова проникли в сознание Малкольма — холодные, простые, лишённые всяких эмоций. Будто врач рассуждал о погоде или утренних новостях.

Герцог замер, ощущая, как тяжесть услышанного грозит обрушиться на него самого.

Всего час назад он держал на руках своего потерянного ребёнка.

Маленькую девочку, настолько крошечную, что она даже не заполняла его ладони. Настолько драгоценную, что он не мог заставить себя вернуть её горничной, которая принесла ему малышку.

Вместо этого он отпустил служанку и остался сидеть в тишине, прижимая к себе почти невесомое тельце дочери.

Оплакивая её смерть.

И её жизнь.

И всё то, чем она могла бы стать.

Осознавая, что даже его практически безграничные богатство, власть и положение в обществе не способны вернуть девочку к жизни.

А когда он наконец сумел хоть немного отвлечься от горя, то нашёл утешение в ярости.

Он не потеряет их обеих.

Малкольм сузил глаза, глядя на хирурга.

— Вы ошибаетесь.

Он шагнул к врачу, не в силах сдержаться, и схватил его за лацканы сюртука. Приподняв над полом, герцог обрушил на пожилого, невысокого и куда более слабого мужчину весь свой гнев.

— Вы слышите меня? Она будет жить!

Хирург что-то невнятно пробормотал, и Малкольма захлестнула ярость. Он снова встряхнул врача.

— Моя жена будет жить!

— Я… я не смогу спасти её, если она сама не хочет жить.

Малкольм разжал пальцы, совершенно не заботясь о том, что хирург пошатнулся и едва не упал, ударившись о пол.

Герцог уже направлялся к Сере.

Опустившись на колени у кровати, он взял её руку в свою. Ненавидя её холод, он крепче сжал тонкие пальцы, словно одной силой своей воли мог вернуть им тепло.

Он несколько мгновений просто смотрел на неё.

Так долго она отсутствовала. А до этого он слишком сильно её ненавидел.

И ещё раньше, когда отчаянно желал её, был слишком поглощён собственными чувствами, чтобы понять, что именно в ней его так притягивало.

Как же получилось, что лишь теперь — когда она лежала перед ним бледная, неподвижная, стоя на самом краю смерти, — он наконец осознал, насколько она прекрасна?

Высокие скулы. Полные губы. И длинные, невероятно длинные чёрные ресницы, словно припорошённые сажей, лежавшие на фарфоровой коже.

Чего бы он только не отдал, лишь бы она подняла эти ресницы и посмотрела на него своими глазами, от которых у него неизменно перехватывало дыхание, голубыми, как летнее небо.

Он принял бы её взгляд любым — исполненным счастья, печали или ненависти.

Он уже так много отдал. Как и она. Что ещё у него осталось? Какую ничтожную жертву он мог бы принести взамен?

Ничего.

И потому сейчас он возьмёт, ничего не предлагая взамен.

Малкольм закрыл глаза и прижался губами к её холодным, безвольно лежавшим пальцам.

— Ты будешь жить, Сера. Даже если мне придётся вырвать тебя из самого рая. Ты будешь жить.

— Ваша светлость.

Услышав эти слова, произнесённые у дверей комнаты ровным, бесстрастным голосом, он замер. Оборачиваться к стоявшей там женщине не хотелось. На это у него попросту не было терпения.

Зашуршали юбки матери, когда она приблизилась.

— Хейвен.

От одного этого обращения в душе Малкольма вспыхнула ярость. Здесь, в этот момент, она назвала его титулом, словно перед ней стоял не человек, а всего лишь герцог.

Всегда герцог. Никогда — мужчина.

Сколько раз она напоминала ему о его месте? О предназначении? О жертвах, на которые ей пришлось пойти, чтобы обеспечить ему это положение?

Жертвах, сделавших её одной из самых грозных женщин Британии. Одного неодобрительного слова герцогини Хейвен было достаточно, чтобы погубить девушку ещё до того, как та успевала получить свой шанс.

Не герцогини.

Вдовствующей герцогини.

Малкольм поднялся и повернулся к матери, заслонив собой Серафину. Внезапно ему до боли захотелось, чтобы она ушла. Чтобы убралась из этой комнаты, подальше от его жены.

Он прошёл мимо пожилой женщины и хирурга, вышел в коридор, заставив горничных рассыпаться в стороны. Те поспешно опускали головы, прячась за испуганным шёпотом.

Малкольм подавил желание рявкнуть на них, хотя это требовало немалых усилий. Ещё немного — и он нарушит все правила, которым его учили десятилетиями, все предписания, связанные с титулом и положением.

— Вы ведёте себя чересчур драматично, — произнесла мать.

В её понимании это было одним из величайших грехов.

Сердце Малкольма забилось сильнее.

— Моя дочь умерла. Моя жена едва не последовала за ней.

Взгляд матери не потеплел.

Он и не должен был удивляться, однако это лишь усилило его желание обрушить на неё всю свою ярость. Но герцоги не впадают в ярость. Поэтому он лишь встретил её холодный голубой взгляд и произнёс: