Но больше всего на свете он хотел, чтобы она осталась.

Она сглотнула, и он заметил, как дрогнуло её горло. Во рту у него пересохло от желания прижаться к этому месту губами, почувствовать, так ли стремительно бьётся её пульс, как его собственный. Вкусить её кожу — солоноватую и сладкую.

Когда он поднял глаза к её лицу, ему показалось, что она могла бы позволить ему это. Что она тоже не осталась равнодушной.

— Мне пора уходить, — прошептала она.

Мысль о том, что она уйдёт, что он, возможно, больше никогда её не увидит, никогда не узнает, кто она такая… пробуждала в нём чувства, которые ему совершенно не нравились.

Поэтому он тихо спросил:

— Правда?

Она склонила голову.

— Правда ли я люблю танцевать?

— Да.

— Вообще-то, люблю.

— Хотите потанцевать? Со мной?

Она улыбнулась, и сверкнули безупречно белые зубы. Разумеется, даже зубы у неё были идеальными. В ней всё было идеальным.

— Мы не можем танцевать. Нас ведь не представили друг другу.

— Тогда потанцуйте со мной здесь. Тайком.

— Нет.

Это была игра. Он чувствовал её всем телом, в том, как перехватывало дыхание от каждого слова.

— Почему?

— Если нас увидят, это может меня погубить.

Он шагнул ближе — настолько, что мог бы заключить её в объятия.

— Я никогда вас не погублю.

Это должно было прозвучать как флирт. Как пустая, легкомысленная фраза, которую мужчины бросают женщинам, заманивая их в опасность.

Но это был не флирт.

Это было обещание.

И, более того, правда. Он никогда не погубит её. Ведь если он женится на ней, это уже не будет падением.

Малкольм замер.

Господи.

Он женится на ней.

Он собирается жениться на этой женщине.

Это открытие должно было повергнуть его в ужас. Всего десять минут назад он поносил сам институт брака, уверяя, что все женщины — расчётливые охотницы, а мужчины, верящие в обратное, лишены здравого смысла.

Но теперь его охватил вовсе не ужас.

Он испытывал нечто совершенно иное.

Нечто похожее на радость. На надежду.

И, осознав это, он всё-таки притянул её к себе — женщину, имени которой до сих пор не знал.

Она тихо ахнула, и он упивался этим звуком, в котором слышалось то же изумление, какое испытывал сам, впервые обнимая женщину, предназначенную ему судьбой.

Они начали двигаться под музыку — тихую, доносившуюся издалека, словно она окутывала их покровом тайны.

— Кажется, я отказывалась танцевать, герцог.

— Малкольм, — прошептал он ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, услышав его имя. — Скажите это ещё раз, теперь, когда вы в моих объятиях. Когда я в ваших. И я остановлюсь.

Он не представлял, как именно сумеет это сделать, но сумеет.

Она вздохнула, и губы её изогнулись в маленькой, очаровательной улыбке.

— С вами очень трудно.

Он мог бы прожить целую жизнь, глядя на эту улыбку.

— Мне уже говорили.

— А я думала, аристократы должны быть обходительными.

— Только не герцоги. Разве вы не слышали, что мы худшие из всех?

Он повернул её к свету, открывая своему взору прекрасное лицо.

— Если вы считаете герцогов невыносимыми, Ангел, представьте, что же тогда позволено герцогиням.

Её глаза широко распахнулись при этих словах, а губы растянулись в улыбке — полной, восхитительной, хранившей в себе тайны и греховные обещания.

— Даже представить боюсь.

И Малкольм больше не мог сдерживаться.

Да и не хотел.

В конце концов, он собирался жениться на ней. Им предстояла целая жизнь поцелуев, так почему бы не начать прямо сейчас?

Всего один поцелуй. Лишь попробовать.

Она тихо вздохнула, когда он сократил расстояние между ними, и он услышал собственные слова на её губах:

— Всего один поцелуй.

Она была совершенна.

Он коснулся её губ, и внутри него вспыхнул огонь. Она задержала дыхание, а затем тихо, сладко вздохнула, когда он нежно провёл языком по её полной нижней губе. Такой мягкой, такой нежной, что у него заныло всё тело от желания.

Всего один поцелуй, — пообещал он себе.

И ей.

— Приоткройте губы, любимая.

И она послушалась.

Позволила ему войти в её поцелуй, встретила его мягкими губами и тёплым ртом, и их языки соприкоснулись. Они пробовали друг друга, дразнили, искушали с такой естественностью, словно были созданы именно для этого. Словно прожили всю жизнь лишь ради того, чтобы встретиться здесь, на тёмном балконе, и поджечь друг друга.

В этой прекрасной женщине не было ни робости, ни нерешительности, ни малейшей слабости. Она была дикой и страстной. Когда она поднялась на носки, одна рука в перчатке скользнула ему за шею, обвилась вокруг неё, притягивая его вниз, заставляя прижаться ещё теснее, отдаваясь ему без остатка, он понял: погублена вовсе не она.

Погублен был он.

Малкольм оторвался от её губ, словно сама эта мысль заставила его остановиться. Он повернул её лицо к свету и посмотрел на закрытые глаза, приоткрытые губы, на румянец, заливший щёки и спустившийся ниже, к нежной белизне груди.

Она была воплощением наслаждения.

Её тёмные ресницы дрогнули и поднялись. И в том, что он увидел в её

глазах, смешавшихся с желанием и удивлением, ему открылось собственное будущее.

Его жена.

Серафина возвращается, вооружившись американцем!

22 августа 1836 года

«Поющий воробей»

Ковент-Гарден

— Итак, давай уточним. Ты сказала ему, что у тебя роман на стороне.

Сера поставила коробку с тонкими свечами и посмотрела на американца, облокотившегося о стойку бара «Поющего воробья» — новейшего трактира Ковент-Гардена. Когда-то она обнаружила Калеба Калхуна в похожем заведении в Бостоне, штат Массачусетс, всего через полдня после того, как её корабль из Лондона пришвартовался в порту.

Тогда она искала настоящую горячую еду — что-нибудь получше солонины и маринованных овощей, которые целый месяц служили ей пропитанием во время трансатлантического путешествия. Кто-то посоветовал ей трактир «Колокол в руке», находившийся в трёх дверях от комнат, которые она сняла, пока обдумывала, как жить дальше.

Когда Сера вошла, американец поднялся со стула. Он возвышался над ней и несколькими другими посетителями — менее внушительными на вид, но куда более опасными. В тот день он стал её защитником. И на следующий. И на следующий.

Вскоре он был для неё уже не просто американцем, а работодателем. Потом — деловым партнёром. А затем стал самым дорогим другом из всех, кого она когда-либо знала. В конце концов он превратился в единственного человека на свете, которому она могла рассказать о себе всё и который при этом ничего от неё не требовал.

То, что он был ещё и единственным, кто не позволял ей обманывать саму себя, в данный момент относилось к числу его наименее привлекательных качеств. Тем не менее Сера не сдавалась.

— Я не говорила ему ничего подобного.

Сере не нравилось, как Калеб смотрел на неё своим открытым зелёным взглядом, словно задал совершенно простой вопрос, а она дала совершенно неприемлемый ответ.

— Не говорила! — настаивала она. — Ну, не совсем.

— Не совсем, — повторил Калеб. — Сера, мне не по душе перспектива быть убитым каким-нибудь аристократом без всякого предупреждения.

— А ты думаешь, кому-нибудь нравится перспектива собственной смерти?

Он бросил на неё взгляд, который, как ей казалось, братья приберегают для самых невыносимых сестёр.

— Бывают дни, когда я и сам не прочь увидеть, как убивают тебя. Особенно если твой влюблённый герцог решит за мной погнаться.

— Уверяю тебя, он вовсе не влюблённый.

Три дня назад он выглядел полной противоположностью влюблённому мужчине. Скорее, его совершенно не тронуло её появление.

Калеб хмыкнул.

Сера предпочла не замечать молчаливого несогласия.

— Не то чтобы я назвала ему имя мужчины и описала его внешность. Я всего лишь дала понять, что, если он захочет развестись со мной на основании супружеской измены, я не стану возражать против такого решения.