Он приблизился, пока последние ноты всё ещё кружились вокруг них, и протянул руку, убрав выбившийся локон ей за ухо.

Ей следовало отступить.

Но она не могла оторвать от него взгляда. Не могла отстраниться от него, такого близкого, такого настоящего.

— Скажи мне, Серафина, — произнёс он. — Если бы никого не было рядом… Ни сестёр, ни богов, ни богинь, готовых тебя защитить. Ни американца. Ни аристократии, которая следит за каждым твоим шагом и судит тебя. Что бы ты сделала, если бы я начал за тобой ухаживать?

Его взгляд потемнел, и Сера не могла отвести глаз.

Сколько раз он говорил с ней так? Сколько раз окутывал её словами, плавными, тягучими, словно поэзия? Сколько раз она мечтала услышать их снова?

Он продолжил:

— Если бы я пообещал тебе солнце, луну и звёзды? Если бы поклялся преследовать тебя всегда, ты бы снова пустилась в бегство? Или позволила бы себя поймать?

Он стоял так близко, что она могла уступить искушению. Подняться на носочки и прижаться губами к его губам. Отбросить осторожность и принять то, что он предлагал. Позволить ему поймать себя.

Но он не стал бы этого делать без её согласия.

— А что, если мы могли бы вернуть всё, Сера? — прошептал он.

Эти слова разрушили её сопротивление. Боль в его голосе была такой же острой, как та, что сжимала её грудь.

— Что, если бы мы могли начать сначала?

Она покачала головой.

— Тебе не следовало приводить меня сюда.

Он шагнул к ней, словно не услышал.

— Ты бы согласилась?

Сера сглотнула, понимая, что не должна.

Он заметил её колебание. Наклонился ближе, и лишь невероятным усилием воли удержался от поцелуя. Как ему удавалось остановиться, когда она сама так отчаянно хотела перестать сопротивляться?

Он остановился ради неё.

— Прими это, Ангел.

Один раз. Только один. А потом она покончит с этим. Позволит ему найти другую жену, передаст его той, кто займёт её место. А сама продолжит добиваться свободы.

Но сейчас, всего один-единственный раз, она примет то, что он предлагал.

То, чего сама желала.

И навсегда выбросит его из головы.

Один раз.

Она поднялась на носочки, сокращая последние дюймы между ними, пока он шептал — скорее выдыхая, чем произнося, — одно-единственное сокрушительное слово, отозвавшееся эхом в её сердце.

— Пожалуйста.

Хейвен попался в сети охотницы!

В том, как они слились в поцелуе, не было ни нежности, ни тишины, ни робкой нерешительности. Они налетели друг на друга так, словно купол над ними вот-вот рухнет, погребая их под собой. И если это был их последний миг вместе, почему бы не сделать его мигом силы и страсти, не омрачённым сожалениями?

Почему бы хотя бы один-единственный раз не позволить ничему встать между ними? Ни хитрым замыслам, ни гневу, ни раздражению, ни жажде чего-то большего… Пусть между ними останется лишь желание, которое всегда владело ими безраздельно. Наслаждение, которое они всегда дарили друг другу.

Руки Серы тут же зарылись в волосы Малкольма, пальцы переплелись с его густыми локонами, притягивая его ближе. Она уже приоткрыла губы навстречу его поцелую, когда он одним движением рассыпал её шпильки, и волосы рассыпались по плечам. В следующее мгновение его руки обхватили её, подняли высоко над полом и прижали к себе, а поцелуй лишил её дыхания.

Так же, как она лишала дыхания его. Как присваивала его себе.

Когда-то, давным-давно, она безропотно следовала за ним туда, куда он вёл. Но теперь всё было иначе. Она слишком долго мечтала о нём и слишком сильно изменилась за эти годы. Теперь они были равны. Каждый вёл за собой, каждый следовал за другим.

И это было восхитительно.

Его руки уже возились со шнуровкой её лифа, распуская её, пока она стягивала с него сюртук, сбрасывая его с плеч. Он замешкался, пытаясь справиться с её платьем, а затем попросту сорвал его и швырнул через всю комнату, даже не прерывая поцелуя. Её ладони скользили по тонкой ткани его рубашки, наслаждаясь ощущением твёрдых, тёплых мышц под ней, пока он дёргал за шёлковые шнурки, мешавшие ему добраться до неё.

Наконец он оторвался от её губ.

Сера открыла глаза, опьянённая поцелуем и отчаянно желавшая, чтобы он снова прикоснулся к ней. Теперь настала её очередь просить. И чувствовать, как его пронзает дрожь желания в ответ на её мольбу.

Выругавшись сквозь зубы, он вцепился в край ткани, с которой никак не мог справиться, и резко, со всей силой рванул её. Шёлковые шнурки больше не имели значения: ткань разошлась надвое, обнажив её перед ним.

Он снова выругался.

На этот раз Малкольм. Возможно, и Сера тоже, но её слова затерялись среди их стонов, когда он прижался к ней всем своим широким, горячим телом. Они снова поцеловались — долго, жадно, неистово, вкладывая в этот поцелуй всё, что столько лет запрещали себе чувствовать.

Затем он оторвался от её губ и принялся целовать подбородок, щёку, ухо, спускаясь по изгибу шеи. Он дарил ей слова, о которых она мечтала, — порочные, восхитительные признания.

— Я так долго тосковал по тебе, — прошептал он ей в кожу, касаясь губами тех потаённых мест, к которым прежде имел доступ только он. — Это всегда была ты. Каждую ночь, Ангел.

Он коснулся языком впадинки у основания её шеи, очертив там небольшой круг, и, когда она прерывисто вздохнула, продолжил:

— Каждую ночь я лежал без сна, и твой образ преследовал меня, пока я больше не мог…

Он не договорил. Его губы скользнули ниже, к вырезу корсета, где грудь Серы теснилась под тугой тканью.

— Я представлял твою кожу — бесконечные мили совершенства… Твои прекрасные губы. Твои глаза, в которых живёт грех. Твою грудь…

Он приподнял её грудь над краем корсета, коснулся губами нежной, жаждущей ласки кожи и принялся выводить дразнящие круги вокруг сосков.

— Тебе ведь всегда нравилось, когда я ласкал тебя здесь губами, — прошептал он.

Непристойные слова разлили по её телу жар, наполнив его тяжёлым, томительным желанием.

— Сделай это, — прошептала она.

— Всё, чего пожелаешь, — так же тихо ответил он, коснувшись языком напряжённого соска. — Всё, чего ты захочешь, любимая.

Любимая.

Это обращение отозвалось в ней глубокой дрожью, и Сера поспешила отогнать нахлынувшие чувства. Вместо этого она запустила руки в его невероятно мягкие кудри и сама показала ему, чего хочет.

— Я хочу вот этого, — сказала она.

Его губы сомкнулись вокруг её соска, принимая его в тёплый, восхитительный плен рта. Он дрожал под её прикосновениями — или, быть может, дрожала она сама. Малкольм замер, пока она наконец не произнесла сама это непристойное слово:

— Соси.

Он повиновался, даря ей всё, о чём она тосковала в одинокие ночи, в собственной темноте. Наслаждение разливалось по телу от его прикосновений — сначала к одной груди, потом к другой, — пока ноги не стали подкашиваться и Малкольму не пришлось подхватить её и опустить на выложенный плиткой пол.

Он быстро справился с застёжками её корсета, пока она стягивала его рубашку из-за пояса. Её ладони коснулись тёплой кожи, покрытой жёсткими волосками, и к глазам подступили слёзы.

Она забыла.

Прошла целая вечность. Она так долго и так сильно тосковала по нему, так глубоко хранила в себе эту тоску — и всё же забыла, каков он на ощупь.

Теперь воспоминания возвращались, и она уже не могла сдержать ни восторга, ни боли, ни трепета, охвативших её.

Да она и не хотела сдерживаться.

Он тоже.

— Сколько раз я мечтал об этом, — прошептал Малкольм, стягивая рубашку через голову и бросая её на пол рядом с сюртуком. Затем распахнул её корсет и принялся целовать Серафину между грудей, спускаясь ниже, по нежной коже над рёбрами. Он говорил с её телом так, как, возможно, никогда не решился бы заговорить с ней самой. — Сколько ночей я ласкал себя, представляя всё это…

Его слова эхом разносились под звёздным куполом, и правда, заключённая в них, обжигала её.