— Прикрепил к небесному своду.

Сера посмотрела на Малкольма и увидела сразу двоих: его самого, стоявшего к ней спиной, и его отражение на стене напротив.

Это было огромное зеркало. Нет, целый купол из зеркал.

Она подняла голову и увидела Малкольма в отражении. Его глаза казались чёрными, когда он поднёс факел к другому факелу на противоположной стороне комнаты, чтобы зажечь его.

— А Орион, отчаянно желавший быть рядом с ней, стал умолять позволить ему присоединиться к ней.

Малкольм зажёг ещё один факел на дальней стороне комнаты.

Это были не зеркала. Стекло.

Он зажёг ещё один, потом ещё, пока наконец не установил свой факел в предназначенное для него крепление у входа.

Свет отражался от толстых закалённых стёкол, переливаясь от одной поверхности к другой и наполняя комнату золотистым сиянием. Между стеклянными панелями темнели металлические переплетения невиданной Серафине красоты и сложности.

А на полу, выложенная великолепной мозаикой, лежала та самая пропавшая сестра, которой не хватало в беседке наверху.

Меропа.

Огромная, прекрасная, словно застывшая в танце, она раскинулась под их ногами, сотканная из тысяч искусно подобранных кусочков камня.

А за стеклом простиралась вода, и огонь, зажжённый её мужем, превращал её в звёздное небо.

Слова Хейвена прорезали её изумление:

— И с тех пор Орион преследует её. Вечно.

В тот миг Сера думала обо всём, чего ей следовало избегать. Ей не стоило оставаться здесь, но как она могла уйти? Из бального зала под водой, словно сошедшего со страниц мифа, который Малкольм только что поведал ей шёпотом?

Остаться было одним делом. Подойти к нему — совсем другим. И этого ей тоже не следовало делать. Она должна была остаться на другом конце великолепного зала, взять себя в руки и твёрдо заявить, что ему стоит привести сюда остальных кандидаток на её место, чтобы покорить их сердца и завоевать их расположение. Ведь это место и впрямь обладало такой магией, что могло очаровать кого угодно.

Вероятно, именно поэтому Сера и направилась к нему, поддавшись притяжению этого удивительного места, о существовании которого прежде даже не подозревала. Да и теперь едва могла поверить в его реальность, стоя посреди зала и опьянев от его великолепия.

Ей претила сама мысль показать это место остальным. Она ненавидела представлять, как они будут делить его с Малкольмом, как увидят его таким — человеком, который силой и волей подчинил себе воду и воздух. Теми самыми силой и волей, что когда-то опьянили её. И продолжали опьянять до сих пор.

Она остановилась всего в нескольких дюймах от него. Так близко, что он мог бы протянуть руку и заключить её в объятия, стоило ему лишь захотеть. А она, если бы захотела, могла бы сама потянуться к нему. Притянуть его к себе.

Не то чтобы ей этого хотелось.

Лгунья.

Сера покачала головой.

— Это место…

Она не могла подобрать слов, чтобы выразить, что оно с ней делало. Что сделали с ней его слова. Этот зал воплощал миф в камне и стекле, вознося её к небесному своду так же несомненно, словно сам Малкольм был Зевсом.

Разумеется, он им не был.

— Я построил его для тебя.

Признание прозвучало так тихо, что Сера едва расслышала его. А затем слова хлынули из него стремительным потоком, словно он торопился произнести всё, пока не успел передумать.

— Я хотел, чтобы к твоему возвращению здесь появилось что-то для тебя. Что-то… новое.

Что-то, не отягощённое прошлым. Тем, что они потеряли.

Их ребёнком. Их будущим.

Горе обрушилось на неё, словно удар. Сера закрыла глаза, позволяя боли захлестнуть её, а затем глубоко вдохнула и подняла голову к великолепному куполу. Сотни чёрных стеклянных квадратов отражали её, превращая в звёздный свет.

И его тоже. Макушку Малкольма можно было увидеть в десятках отражений, а его каштановые кудри оставались единственной приметой, по которой она могла узнать его, пока он говорил. Его тихий голос разносился по залу, отражаясь от стен с безупречной акустической точностью.

— В тот день, когда всё было закончено, я стоял здесь один и думал о тебе.

Он поднял голову к безупречно гладкому чёрному зеркалу купола и сразу нашёл её взгляд в отражении. Не отпуская его, произнёс:

— Я представлял тебя здесь. Поющей.

Сера резко повернулась к нему, теперь уже без спасительного зеркального отражения между ними.

— Ты построил для меня сцену.

Он пожал одним плечом и опустил его.

— Ты любила петь, — просто сказал он, словно этого было достаточно. — А я любил тебя слушать.

Она понимала, чего он хочет. В её голове уже звучала песня, которую она пела ему целую вечность назад. Ещё до того, как появились их матери и он раскрыл её глупый замысел — замысел, который никогда не был таким коварным, каким оказался ошибочным.

И будь она проклята, если сама не хотела того же.

— Я скучаю по этому.

— По пению?

По тому, как я пела для тебя.

Эта мысль потрясла её, и Сера поспешно принялась искать другой ответ.

— Выступления затягивают. Незаметно для себя начинаешь жаждать аплодисментов, словно любви. Песни — словно воздуха.

Сердце забилось сильнее, и она тут же пожалела о сказанном. Она слишком хорошо знала, каково это — задыхаться без последнего. Сколько раз она мечтала получить его любовь? Любовь именно этого мужчины?

— Так и родился Воробей.

Она кивнула.

— В песне — свобода.

— Неужели ты настолько стеснена здесь? Ты пробыла в поместье всего три недели.

Я пробыла здесь три года.

Она не произнесла этих слов вслух, ответив вместо этого:

— Три недели — целая вечность, если тебе не хватает одобрения, ваша светлость.

На мгновение ей показалось, что он станет спорить, потребует от неё серьёзного ответа. Но вместо этого Малкольм отступил на шаг.

— В таком случае пой, сколько душе угодно.

— И ты одобришь?

— Посмотрим.

В своём высокомерии он был великолепен. Он всегда умел покорять её именно этим.

Сера ухмыльнулась, приподняла юбки, обнажив щиколотки, и пустилась в небольшой танец, напевая:

— Да здравствуют леди, прекрасные ножки, на пол опускайтесь! Да здравствует герцогиня, Воробей, и…

Он закрыл глаза, не дождавшись конца незатейливой песенки. Сера умолкла, и последнее слово повисло между ними. Сначала оно было шуткой, но теперь превратилось в укол. Она пожалела, что снова произнесла его, — то самое слово, которое и прежде слишком часто вставало между ними.

Опустив юбки, Сера дождалась, пока эхо затихнет. Малкольм открыл глаза.

— Ну что? Подходит ли тебе это место?

Он утверждал, что построил его для неё. Ради будущего, а не прошлого. И хотя Сера знала, что забыть всё, что лежало между ними, невозможно, она вдруг поняла, что даже не хочет пытаться.

Она кивнула.

— Оно идеально.

— Споёшь для меня?

Она знала, чего он хочет.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Скорее всего, нет, — согласился он. — Но это не меняет моего желания.

И тут Сера поняла, что сама хочет того же. Словно, исполнив песню, которую пела ему много лет назад, она каким-то образом сумеет освободиться. Освободить их обоих. Дать им возможность начать всё заново, с чистого листа.

Она не пела эту песню три года. С тех самых пор, как исполнила её для Малкольма.

Но помнила каждую ноту, каждое слово, словно молитву.

А может быть, это и была молитва. Может быть, она сумеет изгнать прошлое с её помощью.

Сера закрыла глаза и запела — свободно, во весь голос. Совершенный купол подхватил звуки и мягко вернул их к ним, сплетая в единое, чарующее эхо.

— Здесь сердце покоится, улыбка, любовь, Здесь волк, ангел, голубка — и кровь. Она позабыла мечты и игрушки, И в сердце мальчишки родилась в тот день.

Когда Сера открыла глаза, Малкольм смотрел на неё с нескрываемым восторгом. Его щёки порозовели, дыхание стало тяжёлым и прерывистым.