Когда-то ей удавалось заставлять Малкольма улыбаться именно здесь, и тогда она чувствовала себя могущественнее, чем когда-либо в жизни.

Она приложила пальцы к стеклу и подалась ближе к окну, представляя, будто может уловить сладковатый запах земли за его пределами. Будто способна прикоснуться к прошлому. К будущему, которое оно ей обещало.

Сера покачала головой.

Того будущего больше не будет.

Но это не означало, что у неё не могло появиться другого.

Будущего, в котором она свободна. В котором сама заботится о себе. В котором добивается успеха благодаря собственным заслугам, а не прихоти мужа-аристократа.

Каким бы изменившимся он ни казался.

А он и правда казался другим, хотя Сера не могла понять, в чём именно заключалась эта перемена.

Впрочем, она и сама изменилась.

Настолько, чтобы понимать: с выбранного пути нельзя сворачивать.

Карета замедлила ход и свернула на длинную, тянувшуюся на многие мили подъездную аллею. На неровной, редко используемой дороге её изрядно раскачивало.

Сера отвела взгляд от окна и посмотрела на сестёр. Все они наблюдали за ней — настоящий отряд солдат в корсетах и нижних юбках, готовый к бою и ожидающий приказа.

Она посмотрела на каждую из них. Все были полны решимости и держались с гордостью.

Сера невольно улыбнулась.

— Он придёт в ярость, когда увидит, как мы все вывалимся из кареты.

— Отлично, — ответила Софи.

Сера с восхищением посмотрела на свою младшую сестру, сильную и гордую. На то, как та выросла, расцвела, превратилась в женщину, которой теперь была.

— Я редко облегчала жизнь герцогу Хейвену и не собираюсь начинать сейчас. Он задолжал мне слишком много.

Поместье показалось из-за деревьев, и Сера сразу заметила его.

Малкольм стоял один на верхней ступени широкой лестницы, ведущей к главному входу.

Она напряглась, а Софи выглянула в окно.

— Господи боже. Он тебя ждёт?

— Вероятно, боится, что я не послушаюсь его приказа.

— Какой же он мерзавец, — заметила Селина.

— Ещё не поздно развернуть карету, — предложила Селеста.

На мгновение Сера всерьёз задумалась над этим.

— Как думаете, он там с самого утра? — спросила Софи.

— Вполне возможно, — простонала Сесили. — Наверняка заключил сделку с дьяволом, чтобы получить бесконечный запас выносливости.

Сера могла бы поблагодарить небеса за своих верных сестёр, каждая из которых, казалось, была готова проткнуть Хейвена шпагой ещё охотнее, чем предыдущая.

Но она не могла отвести от него взгляд.

Казалось совершенно естественным, что он простоял на ступенях всё утро, неподвижный и невозмутимый, безупречно одетый в безукоризненный сюртук и брюки, с сапогами, начищенными до зеркального блеска. Казалось, он готов был простоять там до самого вечера. А если потребуется, то и дольше.

Сера ненавидела его спокойствие. Он выглядел так, словно для герцога было совершенно обычным делом стоять у входа в собственное поместье и дожидаться приезда гостей.

Не гостей.

Жены.

Хозяйки дома.

Когда-то он ждал её там совсем по другой причине. Потому что не мог вынести ни минуты без неё.

Сера не удержалась от тихого смешка при этой мысли.

Карета въехала на круглую площадку перед домом, и Малкольм встретился с ней взглядом через маленькое мутное окошко.

Сера заставила себя не отворачиваться.

Когда карета остановилась, он направился к ней, и Сера нахмурилась.

Что он задумал?

Где положенный по всем правилам лакей в ливрее, который должен был поспешить открыть дверцу с подобающим аристократическим размахом?

Тот Хейвен, которого она знала прежде, никогда бы не стал выполнять работу слуги.

Нет. Это неправда.

Однажды он уже делал именно это.

Сера вопросительно приподняла брови, а Малкольм в ответ высокомерно вздёрнул одну из своих, словно спрашивая: Ты ещё смеешь меня допрашивать?

Она передумала.

Этот мужчина не так уж отличался от прежнего Хейвена.

И она не могла дождаться того мгновения, когда дверца откроется и он увидит всех пятерых «Запятнанных Сестёр».

Нет.

Он никогда их так не называл.

Он всегда использовал другое прозвище. Куда более ужасное.

Опасные Дочери.

— Сера? — позвала Сесили.

— М-м?

Сера не отрывала взгляда от Малкольма. Не могла.

Проклятие! В загородном поместье он всегда выглядел ещё красивее.

Ей не нравилось терять равновесие. Не нравилось ощущение, что всё это вот-вот пойдёт наперекосяк.

— Хейвен любит кошек?

Сера повернулась к Сесили. Та уже придвинулась к краю сиденья, держа на руках Браммелля, словно собиралась вступить в бой.

Сесили всегда одной из первых бросалась в самую гущу событий, даже когда её саму уже мутило от одной мысли о происходящем.

— Не знаю. Но сомневаюсь.

— Прекрасно, — заявила она.

Хейвен распахнул дверцу кареты, и Сесили тут же вылетела наружу, сунув ему в руки перепуганного кота.

— Поддержите!

К удивлению Серы, герцог послушно принял ношу, каким-то чудом сумев справиться с собственным потрясением, хотя усмирить животное ему не удалось. Браммелль немедленно взбесился: зашипел, заметался, выпустил когти и принялся отчаянно вырываться на свободу.

И всё это происходило в тот самый миг, когда Сесили извергала содержимое своего желудка прямо на безупречно начищенные сапоги герцога.

Сера машинально прижала ладонь ко рту, словно могла поймать и удержать изумлённый возглас, уже готовый сорваться с губ. Словно могла скрыть пробивавшееся сквозь него ликование.

Не могла.

На звук герцог резко вскинул голову, и их взгляды встретились. В его глазах смешались ярость и такое потрясение, что он, казалось, лишился дара речи.

Сера опустила руку, открывая широкую улыбку, в которой читалось одно-единственное осознание: всё действительно пошло наперекосяк.

Но только для него.

Опасные Дочери повергают герцога!

Апрель 1833 года Тремя годами и четырьмя месяцами ранее Поместье Хайли

Малкольм не мог поверить своему счастью.

Она приехала. Он попросил её приехать, и она согласилась.

Он стремительно сбежал к карете, не обращая внимания на прохладный апрельский ветер, и взглянул на кучера, который распахнул дверцу и выдвинул подножку.

— За вами ведь никто не следил?

Если бы за ней проследили, её репутация была бы погублена. А он вовсе не желал её погубить. Он хотел лишь одного — чтобы она принадлежала ему. Тайно, вдали от чужих глаз. В Лондоне во время светского сезона уединения было не сыскать.

— Нет, ваша светлость, — ответил кучер, и в его голосе едва слышно промелькнула обида. — Я в точности следовал вашим указаниям.

Хейвен уже заглядывал в карету, и дыхание перехватило у него в груди, когда показались юбки — густого ягодно-красного цвета. Цвета желания. Греха. Любви. Именно любви.

Он протянул руки, чтобы помочь ей выйти. Её ладони были затянуты перчатками того же соблазнительного оттенка, а сами руки скрывались под безупречно скроенным серым дорожным плащом, застёгнутым до самого горла с подобающей благопристойностью.

Он ненавидел этот плащ и поклялся снять его с неё, как только они окажутся в доме. Как только она ступит на твёрдую землю — землю, которая вскоре станет их общей.

Как только он попросит её стать своей женой.

Она улыбнулась ему, запрокинув голову.

— Надеюсь, вы понимаете, насколько сильно я вам доверяю, ваша светлость. Некоторые могли бы сказать, что отправляться в многочасовую поездку в карете, одной, неизвестно куда — затея весьма сомнительная.

Он поднёс её руку в перчатке к губам, мечтая избавиться от разделявшей их ткани. Мечтая ощутить прикосновение её тёплой кожи. Скоро.

— Ваше доверие для меня бесценно, миледи.

Она скользнула взглядом мимо него, к усадьбе.

— Впечатляющий коттедж.

Он даже не обернулся, чтобы взглянуть на массивное здание, на холодные камни, которым были сотни лет и которые помнили поколения герцогов, живших здесь до него. Вместо этого он понизил голос до шёпота и, сам едва узнавая себя, произнёс: