Она совсем не походила на ту женщину, которую он встретил много лет назад, в ту ночь у дверей, когда проходил бал у Уортингтонов. И всё же… это была она. Та женщина была дерзкой, порывистой, не боялась бросить ему вызов. Она притягивала его, словно тёплое пламя в холодную ночь. И ещё долгие недели после их знакомства её острый язычок искушал его не меньше, чем её податливое тело.

А потом он узнал правду: всё их ухаживание было притворством. И она изменилась. Притихла. Поблекла. Побледнела.

Стала совершенно другим человеком.

Из-за него.

И вот теперь, спустя годы разлуки, та тихая, заискивающая невеста исчезла. На смену ей вернулась прежняя Сера — сильная, смелая женщина, какой она была когда-то. Даже сильнее. Даже смелее.

И красивее.

Не благодаря ему. Вопреки ему.

Там, в тёмном трактире, глядя, как она поёт, пьёт и открыто бросает ему вызов, он наконец услышал тихий голос правды, пробившийся сквозь его мысли. Возможно, все эти три года он пытался найти её и спасти, но спасение ей было не нужно.

— Почему ты здесь?

Ответ был прост.

— Мы ещё не закончили.

Она изумлённо вскинула брови, и это удивление разительно противоречило спокойствию её голоса.

— Вообще-то, закончили. Два года и семь месяцев назад. А может, и раньше. Или ты не помнишь, как отвернулся от меня сразу после того, как мы произнесли брачные клятвы? Напомнить? Напомнить, как ты сделал это снова, на глазах у всех гостей садового приёма? А что было потом? С другой женщиной?

Конечно, он помнил.

Помнил каждую ночь, когда тщетно пытался уснуть, мечтая повернуть время вспять и остановить самого себя. Сказать ей правду вместо лжи, на которой настаивала его гордость. Если бы он тогда признался, всё могло бы сложиться иначе? Были бы они сейчас счастливы?

— Как ты узнал, где меня искать, Хейвен?

— Не знал, — ответил он.

— Ты объезжаешь все трактиры Лондона и случайно наткнулся на наш?

— Неужели ты думаешь, что весь мир просто не заметил спектакля, который ты устроила перед парламентом? Тебя видели, когда ты выходила из Палаты лордов и садилась в экипаж, принадлежавший американцу.

Он поднялся, изображая спокойствие, которого не чувствовал уже три дня, и направился к ней, бросив взгляд на упомянутого мужчину.

— Калеб Калхун из Бостона. Известный владелец трактира, игрок и законченный негодяй.

Американец, как последний болван, отвесил поклон.

— Я предпочитаю считать себя негодяем определённого сорта.

Малкольм приподнял бровь.

— И какого же?

— Из тех, от которых женщины без ума.

Малкольм сжал кулаки, мечтая снова приложить их к лицу американца.

— Осторожнее, Калхун, а не то сломанным носом дело не ограничится.

Во взгляде другого мужчины вспыхнуло узнавание. Он перевёл глаза на Серу, затем снова посмотрел на Хейвена.

И тут герцог понял правду.

Сера не знала, что он пришёл за ней. Американец никогда ей об этом не говорил. А если бы сказал, встретилась бы она с ним лицом к лицу? Позволила бы ему вернуть её?

Малкольм открыл рот, готовый рассказать ей всё. Попытаться завоевать её прямо здесь и сейчас.

Но тут она произнесла имя американца.

— Калеб.

Так мягко. И в её голосе звучал самый мучительный из всех возможных упрёков — тот, в котором слышалась любовь.

Сожаление и сомнение пронзили Малкольма. Она не могла любить этого человека. Не после того, как однажды любила его самого. Ведь любила же? Когда-то она любила его, не так ли?

Он прогнал эту мысль, ненавидя и её саму, и то, как она заставляла его колебаться.

Вместо этого он сменил тему.

— У Калхуна две собственности в Лондоне. Одна — жилой дом. Я отправился туда в первую очередь, но мне сообщили, что герцогини нет дома.

Он посмотрел на американца, скрестившего руки на груди и самодовольно усмехавшегося.

— Кстати, с другим мужчиной она больше не живёт.

Американец приподнял брови и скользнул взглядом к Сере, которая невозмутимо отпивала из своего стакана.

— Мне очень нравится, что вы оба — и ты, и Калеб — почему-то считаете, будто можете указывать мне, как жить.

— Второе заведение — новый трактир, открытый всего несколько недель назад, но уже прославившийся своими вечерними представлениями. Что бы это ни значило. Хозяин проводит здесь дни напролёт с одной женщиной. Высокой, темноволосой, красивой.

Он подошёл ближе, ненавидя себя за то, что пришёл сюда. Желая уйти от неё. Желая забрать её с собой.

— Надеюсь, ты носишь маску.

— Почему? Боишься, что я испорчу твою репутацию?

Она помолчала, а затем добавила:

— Возвращайтесь домой, герцог. Вам здесь нечего делать.

Нечего, кроме того, что уже два года и семь месяцев он не мог вздохнуть полной грудью, а теперь воздух наконец вернулся — свежий, желанный. И ему хотелось лишь одного: снова вдохнуть его.

— Вполне естественно, что я беспокоюсь о тебе.

Она прищурилась, глядя ему в глаза.

— Ты, разумеется, поймёшь, почему я ни на секунду не поверю, будто ты действительно обо мне беспокоишься.

Американец одобрительно хмыкнул, и челюсти Хейвена сжались.

Раздражённый присутствием зрителей, он подошёл ещё ближе, почти вплотную к узкой стойке, отделявшей их друг от друга.

Тихо повторил:

— Мы ещё не закончили, Сера.

Она посмотрела ему через плечо.

— Калеб.

Малкольм ненавидел, как это имя звучало на её губах. Ненавидел доверие, которое слышалось в её негромком, чуть придыхательном голосе. Верность, которую она никогда не дарила ему.

Верность, которой он сам никогда не заслуживал.

Он повернулся к американцу, понимая, что ради Серы мужчины могли бы пойти на убийство. Но Калеб не двинулся с места. Он стоял поодаль, уперев руки в бока, словно солдат, готовый вступить в бой.

— Оставь нас, — закончила Сера.

На мгновение Хейвен решил, что она обращается к нему.

Ему следовало уйти. Так было бы лучше для них обоих.

Но внезапно он почувствовал, что готов к битве.

Вот только сражаться оказалось не с кем: Сера смотрела на Калхуна — спокойного, сдержанного американца, который, казалось, был готов дать ей всё, о чём бы она ни попросила. Точно так же, как когда-то сам Малкольм.

Американец приподнял брови.

Сера кивнула.

И этого оказалось достаточно.

Калеб развернулся и вышел из комнаты, словно дурак.

Нет. Не дурак.

Король.

Потому что в этом решении уйти, даже не оглянувшись, заключалось невероятное доверие. Доверие, рождённое уверенностью: когда он вернётся, она будет здесь и станет его ждать.

Когда-то Малкольм и сам знал, что это такое.

Калхун скрылся за занавесом, который всё ещё покачивался после его ухода, когда Малкольм произнёс:

— Значит, американец у тебя на побегушках? Бежит туда, куда прикажешь?

— Он мне доверяет, — ответила она. — Это восхитительная роскошь — встретить мужчину, способного на такое.

Её слова одновременно пристыдили его и привели в ярость.

— Чего ты хочешь? Ковент-Гарден никогда не был твоим местом. И даже если бы был, ты всегда прилагал немалые усилия, чтобы избегать дверей, в которые я могла войти.

— Это неправда, — сказал он, желая оказаться где угодно, только не здесь. — Я помню несколько случаев, когда мне больше всего на свете хотелось быть рядом с тобой.

— Это было до того, как ты решил, что не желаешь иметь со мной ничего общего.

Ты солгала, — хотел сказать он. Ты солгала, а потом ушла.

Но всё было не так просто. Правда заканчивалась словами: Я сам прогнал тебя.

Ему следовало оставить её в покое. Дать им обоим свободу друг от друга. Сколько раз он убеждал себя, что должен прекратить поиски? И сколько раз оказывался не в силах это сделать?

А теперь, когда он наконец нашёл её, понял: уйти от неё он уже никогда не сможет.

— Зачем ты здесь, Малкольм?

Его имя, произнесённое ею, пробежало по нему дрожью.