— Тогда я убеждала себя, что сделала это ради сестёр. Только так я могла сохранить рассудок. Но я сделала это и ради себя. И прежде всего — ради себя. Потому что любила тебя и боялась, что никогда не смогу стать для тебя достаточно хорошей.

— Ты была для меня всем, — сказал он, снова протягивая к ней руки. Он провёл ладонями по её рукам и взял её за руки. — Ты была больше, чем я когда-либо мог мечтать получить. Я слишком долго прожил с убеждением, что любовь невозможна. И когда наконец обрёл её, захотел присвоить себе целиком, не делиться ни с кем. Эта жадность и погубила меня. — Он покачал головой. — Я любил тебя. И никогда не переставал.

Она отвернулась, глядя, как летний ветер колышет траву на лугу.

— Значит, одной любви недостаточно.

Он ненавидел эти слова, потому что понимал, к чему она ведёт. Словно сорвавшаяся с места карета, которую уже невозможно остановить.

— Достаточно.

Сера коротко, без тени веселья усмехнулась и посмотрела на усадьбу вдали, возвышавшуюся над горизонтом, словно воплощённая ложь.

— Нет. Ты до сих пор недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы увидеть правду, Мал. Ты всё ещё видишь ту же девушку, что была тысячу лет назад. Ту, которая думала, будто любит тебя настолько сильно, что сможет завоевать твоё сердце. Которая верила, что сумеет убедить тебя простить её.

— Я простил тебя, — сказал он.

— Нет. Ты наказал меня, — ответила она. — Наказал за то, что я загнала тебя в ловушку, и ни разу не поверил, что я сделала это ради тебя, чёрт побери! Не ради титула, не ради этого проклятого титула, который висит у меня на шее, словно ярмо.

Ругательство потрясло его, став свидетельством того, какой была её жизнь без него. Сколько лет она прожила на свободе.

— Ты отказался освободить меня, даже когда я сама пришла к тебе и предложила свободу. Предложила будущее. Даже когда была готова встать перед тобой на колени и умолять.

Из всего, что он когда-либо сделал с ней, именно этот поступок до сих пор вызывал у него самый жгучий стыд.

— И всё это ещё до того, как ты обрушил на меня самое страшное наказание.

Он никогда не простит себе того дня, когда решил отомстить жене, взяв другую женщину.

— Я не могу изменить прошлое. Могу лишь сказать тебе, что…

— Я знаю, — перебила она. — Ты был зол.

— Я был не просто зол.

Он потянулся к ней, пытаясь объяснить. Сера отступила к деревьям, и он замер. Если она не хотела его прикосновений, он не станет навязывать их.

— Я был уничтожен. Ты ничего мне не сказала… Господи, Сера! Я должен был стать отцом.

Она покачала головой.

— Ты не хотел этого ребёнка.

От этих слов у него перехватило дыхание.

— Я никогда такого не говорил.

— Говорил! — В её голосе захлестнула боль. — Ты сказал, что не хочешь жизни со мной. Не хочешь семью. Не хочешь детей.

— Я ошибался. Я был зол и ошибался, — поспешно поправил он. — Я хотел такой жизни. Хотел этого ребёнка.

Господи, как же они сумели разрушить друг друга.

Он продолжил, не желая оставлять недосказанным самое главное:

— Я хотел этого ребёнка и хотел тебя. Но я был слишком зол, слишком труслив и слишком безрассуден, чтобы это понять. В тот день мне как никогда в жизни хотелось причинить кому-то боль. Я решил, что всё между нами было ложью. Всё.

Она кивнула.

— Это не было ложью.

— Нет. Не было.

— И она тоже не была ложью.

— Нет. Она не была ложью.

Он провёл рукой по волосам — единственное, что помогало удержаться от желания снова прикоснуться к ней.

— Сера, если бы я мог всё вернуть…

Она покачала головой.

— Не надо. Ты не можешь изменить прошлое. А даже если бы мог… Если бы мы остались вместе, нашлось бы что-нибудь другое, что разлучило бы нас. Разве ты не понимаешь?

Нет. Чёрт побери, не понимал.

— В этом и суть, — продолжила она. — Я никогда не переставала хотеть целовать тебя, Мал. Никогда не переставала быть готовой умолять тебя о прикосновениях. И этого никогда не было достаточно.

Он и сам не знал, почему именно в тот момент решил рассказать ей всё.

— Я приезжал в Бостон.

Слова оказались настолько неожиданными, что она невольно отступила к деревьям.

— Что?

— Я отправился за тобой, — сказал он.

Она покачала головой.

— Когда?

— Сразу же, — ответил он, торопливо и отрывисто, словно ему было стыдно в этом признаваться. — В тот же день, когда ты уехала. Но ты исчезла, не оставив ни следа.

Она не стала возражать, хотя он знал, что это правда. Она не вернулась в Лондон. Даже не попрощалась с сёстрами.

— Я отправилась в Бристоль, — сказала она.

Он кивнул.

— А потом в Америку.

В её голосе смешались недоверие и растерянность.

— Если ты знал… если ты приехал в Бостон, почему не нашёл меня?

— Я нашёл тебя, чёрт побери!

Он отвернулся. На шее дрогнуло горло, выдавая его раздражение, гнев и сожаление, копившееся годами.

— Я нашёл тебя. Мне потребовался целый год, чтобы добраться туда. Я начал поиски в Европе. Месяцами гонялся за безумными слухами — многие из них исходили от твоих сестёр-мегер, — будто ты находишься то в одном месте, то в другом. Я добрался до самого Константинополя, прежде чем развернуться и отправиться обратно. А когда вернулся в Лондон, грязный, измотанный и совершенно обессиленный, услышал историю о прекрасной англичанке в Бостоне. О певице. О Голубке.

Губы Серы приоткрылись. Он увидел её изумление и понял, что теперь она окончательно убедилась: американец скрыл от неё его приезд.

— Ещё до того, как я купил билет на проклятый корабль, я знал, что это ты. И нашёл тебя сразу же после прибытия. Отправился в шумную таверну Калхуна и выставил себя полным дураком, разыскивая тебя. Я услышал тебя, чёрт побери! Услышал, как ты поёшь, и сразу понял, что это ты. Но я так сильно страдал оттого, что ты сбежала от меня и от нашей жизни, что, когда мне сказали, будто это не ты, я им поверил.

Он снова отвернулся.

— Это было не разочарование. Это был страх. Страх, что ты не вернёшься. Что, возможно, ты и не захочешь возвращаться. Страх перед тем, что теперь происходит между нами.

Повисла тишина.

— Калеб знал, кто ты?

— Он знал, что я ищу тебя. И скрывал тебя от меня… Правда, прежде я успел сломать ему нос, — добавил он, вспоминая единственный светлый момент среди всего этого мрака.

Глаза Серы расширились.

— Так это ты был тем аристократом!

— Он тебе не сказал?

— Нет. — Она покачала головой, и в её взгляде всё ещё читалось потрясение. Затем тихо добавила: — Мне даже в голову не приходило, что это мог быть ты. У меня… были поклонники. У нас был условный знак.

Она замолчала, погрузившись в воспоминания.

— Я уходила со сцены, когда мужчины начинали проявлять ко мне слишком… настойчивый интерес.

При этих словах ему захотелось кого-нибудь убить, но он подавил вспышку ярости.

— Ты не знала, что это был я.

Она покачала головой.

— Он никогда мне не говорил. Если бы я знала, я бы…

На последних словах её взгляд встретился с его взглядом.

— Что бы ты сделала? — спросил он.

Вокруг них двигался лишь летний ветер. Он трепал подол её юбки, заставляя ткань обвиваться вокруг ног. К его ногам она тоже прижималась, словно одежда знала правду, которую сама Сера отрицала.

Малкольм принимал это прикосновение — крошечную частицу её самой, которую мог украдкой присвоить себе.

— Я не знаю, что бы я сделала, — ответила она, и он ухватился за эту честную неопределённость. Она не сказала, что проигнорировала бы его. Не сказала, что велела бы ему убираться прочь.

— Ты остался в прошлом, а я не хотела иметь с ним ничего общего.

— Ты оставила меня, — сказал он, широко разведя руками. — Оставила меня здесь, жить прошлым, застывшим во времени, полным сожалений, а сама отправилась навстречу будущему.

— Полным сожалений потому, что ты не смог меня завоевать, — тихо ответила она. — Я всегда была для тебя призом, Мал. Даже когда становилась наказанием.