Кровь загрохотала у Малкольма в ушах.

— Она никогда не была моей игрушкой.

Но в голове эхом звучали слова Серы: Ты не хочешь меня, но и не хочешь, чтобы я досталась кому-то другому. Ты никогда этого не хотел.

Господи. Что же он натворил?

Он посмотрел на сестёр жены.

— Я любил только её.

— Но не всю её целиком, — сказала Селеста.

— Недостаточно сильно, — добавила Селина.

В другой жизни Малкольм непременно стал бы спорить. Позволил бы гневу и раздражению взять над собой верх. Но сейчас он лишь посмотрел на одну сестру, затем на другую, потом на следующую и твёрдо произнёс:

— Я люблю её. Всю целиком. Герцогиню или «Голубку». И с вами, мегерами, и без вас.

Селина долго, с неприятной пристальностью смотрела на него, а затем бросила камень на землю.

— Что ж, тогда иди и докажи ей это.

Малкольм не упустил смысла её слов. В них звучало очевидное недоверие — сомнение в том, что ему вообще удастся убедить жену хоть в чём-нибудь.

И всё же он вскочил в седло и помчался за ней во весь опор. Сердце бешено колотилось, когда он понял, куда она направляется. Ему нужно было добраться до неё прежде, чем она узнает…

Сера уже спешилась и направлялась к небольшому кругу деревьев, обозначавшему центр северной границы поместья. Малкольм кричал её имя, разгоняя коня, а она обернулась к нему. Её плечи напряглись, спина выпрямилась. Затем она замерла, ожидая его, и летний ветер заиграл складками её юбки, заставляя их плавно колыхаться, хотя сама Сера стояла неподвижно посреди сочной зелёной травы.

Конь Малкольма мчался прямо на неё, но она не шелохнулась, словно не замечала, что на неё несётся полтонны живой силы.

Страх пронзил его. Он резко натянул поводья, и конь остановился всего в нескольких футах от Серы, будто она сумела сдержать его одной лишь силой воли.

Малкольм спрыгнул с седла ещё до того, как лошадь окончательно замерла. Не обращая внимания на упавшую с головы шляпу, он сократил расстояние между ними, желая обнять её, прикоснуться к ней и… чёрт побери… любить её.

Он был гончей, преследующей лису, и вполне ожидал, что та вот-вот скроется в норе.

Но Сера не убежала. Она позволила ему приблизиться.

И тут ему пришло в голову, что, возможно, лисой был вовсе не он.

Потому что, когда он оказался рядом и протянул к ней руку, обхватив затылок, Сера подняла к нему лицо. Её рука тоже потянулась к нему, пальцы сомкнулись на нём. И, Боже милостивый, его губы прижались к её губам, и она снова стала его — дыхание, прикосновения, долгий, восхитительный поцелуй.

Он не мог остановиться, хотя понимал, что должен. Должен был. Сейчас было не время и не место целовать её — не тогда, когда она убежала от него, а он бросился следом, и им обоим требовалось лишь поговорить.

Пора было наконец выяснить всё до конца.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы прошептать его имя, и это тихое, нежное «Мал» сразило его наповал, соблазнило и заставило снова потянуться к ней.

Всего на мгновение.

Лишь до тех пор, пока он снова не почувствует её вкус и прикосновения.

Лишь до тех пор, пока её присутствие не вернёт ему силы.

Слишком долго он жил без них.

А потом Сера оттолкнула его. Её щёки пылали, губы покраснели от его поцелуя, и между ними снова возникло расстояние. Она покачала головой, а Малкольм открыл рот, собираясь произнести слова, которые хотел сказать ей уже давно, — всего один раз, наедине, без посторонних.

Но Сера не дала ему заговорить первой. И уж точно не собиралась позволять ему оставить последнее слово за собой.

Она вскинула подбородок.

— И что же, я должна была пасть перед тобой на колени и благодарить за то, что ты соизволил предложить мне свою любовь?

Он застыл с открытым ртом, потеряв дар речи. С ней у него никогда не находилось правильных слов. Слишком часто он лгал, а когда говорил правду, её всё равно оказывалось недостаточно.

— Или что? — продолжила она. — Я должна была признаться тебе в собственных чувствах?

— Я бы не возражал. И, пожалуй, напомню тебе, что всего несколько секунд назад твой поцелуй сам по себе был признанием.

— Поцелуи никогда не были нашей проблемой.

— Тогда в чём же дело? — надавил он, хотя знал, что не должен, и всё же понимал, что обязан. — В чём заключалась наша ошибка?

— А в чём она не заключалась? — Она широко развела руками. — В честности? В доверии?

Слова обожгли холодом, причиняя вполне заслуженную боль. И всё же она продолжила, не отступая:

— Когда ты пригласил их сюда?

Он замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы она поняла правду. Но она не остановилась.

— Когда, Малкольм?

— В тот день, когда ты пришла в Палату лордов.

Она отвернулась в сторону усадьбы, которая возвышалась вдали, словно воплощённая ложь.

— Ты ведь никогда не собирался давать мне развод, верно?

Разумеется, не собирался. Он гнался за ней через полмира. Никогда в жизни он не испытывал такого восторга, как в тот день, когда она ворвалась в Палату лордов и, казалось, подожгла её одним своим появлением.

Она принадлежала ему.

— Нет, — ответил он.

— Зачем же тогда лгать? Мне? Этим женщинам? Их семьям?

Прежде чем он успел ответить, она продолжила:

— Это было наказание?

— Нет.

— Разумеется, наказание, — сказала она. — Ты по-прежнему кот, а я мышь. И всё, что ты умеешь, — играть со мной.

— Нет, — возразил он, направляясь к ней и протягивая руку, словно надеялся её удержать.

Но Сера отступила, отпрянув от его прикосновения, и обхватила себя руками за талию, будто могла защититься от него, будто ей действительно нужно было от него защищаться. Малкольм тут же опустил руку, словно обжёгся. Он никогда не хотел брать от неё ничего, чего она сама не желала ему отдать.

Он лихорадочно искал правильные слова — те самые, что могли бы всё изменить. Просто. Безупречно.

Разумеется, между ними никогда ничего не было просто.

— Хочешь, я скажу тебе, что чувствую, Малкольм?

Он ждал, и она продолжила:

— Я злюсь. Я чувствую себя преданной. Я чувствую, что мне лгали и меня обманывали. Ты ведь прекрасно помнишь эти чувства, не так ли? Ты так часто обрушивал их на меня.

Он шагнул к ней.

— Больше нет.

Она подняла руку, останавливая его попытку оправдаться.

— Ирония, правда? Мы снова оказались в той самой ситуации, с которой всё началось: один из нас оказался в браке, которого не желает. Только теперь не ты сомневаешься в моей честности, а я — в твоей.

— Чего ещё тебе не хватает для уверенности? — В его голосе зазвучало раздражение. — Я люблю тебя.

Она закрыла глаза и отвернулась.

— Полагаю, тогда ты тоже меня любил.

— Любил, — признался он. — Я любил тебя с самого начала, а ты так ни разу мне и не поверила.

— С какого именно момента? Когда ты крал у меня поцелуи и угрожал моей репутации, находясь в нескольких шагах от всего лондонского света?

Внутри у него словно сжался кулак.

— Да.

— А когда занимался со мной любовью здесь, в Хайли?

— Да, Сера…

— А когда я вынудила тебя сделать выбор?

Тогда он был вне себя от ярости. Но это ничего не изменило. По крайней мере, по-настоящему.

— Да.

Тогда он ей не поверил. Не поверил, что она любит его. Что боится за себя и сестёр. Всё, что происходило между ними, всегда оставалось тайной. И ей это нравилось. Но что случилось бы, стоило их отношениям выйти на свет?

Она покачала головой.

— Я пожалела обо всём в ту же секунду, как это сделала. Когда-то я сказала тебе, что повторила бы всё снова, представься мне такая возможность. Но это неправда. Если бы я могла вернуть один-единственный день своей жизни, это был бы тот день. Здесь, в Хайли. — Она отвернулась, глядя на лошадей, луг и усадьбу, утопавшую в совершенном великолепии конца лета. — Я жалею об этом.

Он кивнул.

— Я знаю.

Она снова посмотрела на него. Её взгляд был ясным и честным.