Что до барона Брансуика, то, по всей видимости, именно ему поручили стучать в дверь, однако особого интереса к тому, что должно было произойти после её открытия, он не проявлял. Мужчина моргнул, отступил на шаг, окинул Малкольма взглядом с головы до ног и спросил:

— Ну что, Хейвен? Мы вас разбудили?

— Ещё как.

Малкольм вдруг подумал, что значительная часть аристократической жизни сводится к искусству лгать окружающим о собственных чувствах. И настолько успешно, что теперь, когда он ответил на простой вопрос совершенно честно, никто из присутствующих не знал, как реагировать.

Ну, почти никто.

После короткого молчания леди Лилит и леди Фелисити рассмеялись.

Малкольм мысленно отметил, что, как только они вернутся в Лондон, он приложит все усилия, чтобы найти девушкам достойных мужей. Они с Серой пригласят их на ужин, познакомят со всеми состоятельными аристократами столицы…

На мгновение он совершенно потерялся в этой картине семейного счастья. Представил, как они с Серой проведут всю оставшуюся жизнь, чередуя городские сезоны с загородным уединением, создавая прекрасную жизнь, полную смеха, безмятежности и удовольствий. Как будут принимать гостей, а затем удаляться в спальню, чтобы заниматься любовью до самого рассвета.

Впрочем, это напомнило ему, что от собравшейся здесь компании необходимо избавиться.

— Ну… — протянул барон, словно всё происходящее было совершенно обычным делом. — Может быть, вам… то есть… не стоило бы сначала надеть брюки?

Малкольм даже не шелохнулся.

— Поскольку я полагаю, что у визита целой группы гостей к хозяину дома посреди ночи должна быть чрезвычайно веская причина, — протянул он, — было бы невежливо заставлять вас откладывать это важное дело.

На мгновение показалось, что никто не собирается ни отвечать ему, ни даже признавать, что он что-то сказал. Но затем вперёд выступила мать Фелисити, явно готовая пожертвовать собственным расположением к хозяину ради интересов дочери.

— Значит, всё уже решено?

Малкольм моргнул.

— Если вы о моём сне, то да.

Собравшиеся недовольно загудели, однако маркиза Бамбл не собиралась отступать. Впрочем, нетрудно было догадаться, от кого её дочь унаследовала свой прямой язык.

— Я имею в виду состязание! — уточнила она. — Вы выбрали себе жену?

— Да, собственно, выбрал.

При этом Малкольм не мог понять, отчего возникла такая срочность. Оставалось предположить, что Лилит и Фелисити уже рассказали остальным о том, что произошло между ним и Серой в беседке.

Леди Брансуик возмущённо фыркнула.

— Ну вот! Я же говорила, что всё кончено! — резко бросила она дочери. — Я предупреждала, что он к тебе охладел. Надо было постараться получше!

Малкольму крайне не понравились ни слова баронессы, ни то, как она словно обвиняла леди Эмили в том, что он предпочёл снова полюбить собственную жену и вовсе отказаться от поисков ей замены.

Разумеется, было странно, что девушка не ест супа, но это ещё не повод обращаться с ней жестоко.

Они пригласят Эмили на ужин вместе с Лилит и Фелисити. Малкольм был уверен, что сумеет найти ей мужчину, который тоже не любил суп.

— Уверяю вас, леди Эмили, я был искренне рад с вами познакомиться.

Леди Брансуик продолжала говорить, словно он и не открывал рта.

— Неудивительно, что все эти «Запятнанные Сёстры» так поспешно разъехались, но можно было бы ожидать, что кто-нибудь хотя бы предупредит нас о вашем выборе! Тогда нам не пришлось бы сидеть за ужином в полном одиночестве, дожидаясь, когда вы наконец объявите своё решение.

Малкольм замер, но баронесса не унималась.

— Вместо этого вы среди бела дня отправились в постель! Ну и скатертью дорога вам и вашим «Опасным Дочерям»! Наша семья заслуживает лучшего.

Она схватила Эмили за руку.

— Идём, Эмили.

Девушка выглядела так, словно мечтала провалиться сквозь землю. Впрочем, это уже не было заботой Хейвена.

Малкольм поднял руки, призывая всех замолчать.

— Что вы сказали? Остальные уехали?

— Сбежали, как воровки! Тайком, под покровом ночи! — язвительно бросила баронесса.

Её слова словно развязали языки остальным матерям.

— Около часа назад. Все сёстры Тэлбот уселись в свою карету и укатили.

— Сесили оставила свою кошку, — добавила леди Фелисити, словно это имело какое-то значение.

Какое-то мгновение Малкольм не придал её словам значения. А затем Лилит тихо и серьёзно произнесла, словно понимала, что именно означают эти слова:

— Они очень торопились.

Они уехали.

Но Сера не могла уехать. Не после всего, что произошло между ними этим днём. Не после того, как они обещали всё обсудить.

Потом, — сказала она.

Малкольм покачал головой, переводя взгляд с Фелисити на Лилит и обратно.

— Все они?

— Разумеется, все! — взвизгнула баронесса. — Они получили, что хотели, эти сумасшедшие!

Она снова повернулась к дочери.

— Идём, Эмили. Нам тоже пора спать. Завтра начнём поиски заново.

Затем она похлопала мужа по плечу.

— Вы тоже, барон.

Брансуик скривился, услышав приказ, но всё же последовал за женой — по крайней мере, так предположил Малкольм. Сам он не стал задерживаться в дверях. Резко развернувшись, он направился к двери, соединявшей его комнаты с комнатами Серы.

Он ворвался внутрь, всё ещё надеясь увидеть её там.

В постели, спящую. За туалетным столиком, возящуюся с крючком для застёгивания пуговиц. В кресле у пустого камина, погружённую в чтение. Или смеющуюся вместе с сёстрами.

Что угодно.

Но только не пустоту.

Комната была тёмной, и Серы в ней не было.

Она его покинула.

Малкольм подошёл к гардеробу. Тот был полон её вещей: платья всех оттенков фиолетового, десятки туфель, аккуратно сложенных внизу. На туалетном столике стояли пудреницы и щётки для волос, лежали шпильки, украшения и браслет, который она надевала, когда они играли в шары на лужайке. Рядом находились серьги, которые он помнил по одному из совместных ужинов.

Она ушла от него. И сделала это поспешно.

Чёрт побери, ведь она сказала, что любит его, а затем выскользнула из дома так, словно за ней гнался сам ад.

Словно Меропа и Плеяды, обратившись в голубок, вновь улетали прочь.

А Малкольм, слепой и отчаявшийся Орион, снова был вынужден отправиться на её поиски.

Как последний дурак.

Он сдержал крик ярости, готовый вырваться из груди, и подошёл к окну, открытому навстречу тёплому летнему ночному воздуху.

Из окна был виден подъездной путь — длинная дорога, тянувшаяся от дома к главному шоссе, а затем к почтовой дороге на Лондон.

Кареты не было видно. Вдалеке не мерцал свет фонарей. Ничто не указывало на то, что Сера вообще когда-либо находилась здесь.

Малкольм вцепился в подоконник, сжимая его до тех пор, пока камень и дерево не впились в ладони, и прошептал её имя, вложив в него всю ярость, всё отчаяние и всю любовь, на какие только был способен.

Она ушла от него, как последняя трусиха.

И тут его пронзила мысль — холодная, жестокая, пугающая. А что, если она снова сбежала?

Малкольм выпрямился, словно его ударили. Нет. Она не могла снова сбежать. По крайней мере, не так, как в прошлый раз. На этот раз она уехала вместе с сёстрами. Они ведь не позволили бы ей исчезнуть, правда?

В памяти эхом отозвались слова, сказанные в тот день, когда она явилась в Палату лордов и потребовала развода, которого он никогда не собирался ей давать.

У меня нет причин не положить конец нашему несчастливому союзу. Мне нечего терять.

Нет причин не бежать. Нечего терять.

А ведь ей действительно было нечего терять. Она позаботилась об этом сама. Вернулась в Лондон под руку с американцем, с которым её связывала дружба и ничего больше. Пела в таверне. Разливала виски… кем? Хозяйкой заведения? У неё были деньги — отцовские и деньги его матери, — и ничто не удерживало её в Лондоне.

Но у неё был он, чёрт побери!