Я по-прежнему держал его за руку, но подумывал отпустить и сделать вид, что ничего не видел. В конце концов Мерисса заметит его отсутствие, поймет, что он ушел дальше, и на этом все закончится.

— Габриэль? — прохрипел Марсель, глядя на дверь, словно за ней мог находиться путь к сыну. И, звезды, перед лицом такого отчаяния было трудно ничего не почувствовать. — Возможно, он там, ждет сразу за тьмой…

Стиснув зубы, я обратил мысли к Габриэлю, ощутил его присутствие в мире живых и слабую тоску по мне. Связи хватило, чтобы найти путь. Я потащил Марселя следом и привел к своему мальчику.

Габриэль спал, откинув голову на кресло Провидца. Грудь медленно поднималась и опускалась. Он по-прежнему был связан и даже во сне не выглядел спокойным, однако дышал и продолжал бороться ради нового дня.

Я отпустил Марселя. Тот шагнул вперед и с обожанием провел пальцами по щеке Габриэля.

— Я знаю тебя, даже если ты никогда не узнаешь меня, — прошептал он. — И я так горжусь тобой, мой дорогой мальчик. Столько лет я любил тебя из-за Завесы и смотрел на тебя всякий раз, когда звезды даровали такую удачу. Прости, что меня не было рядом. Что и сейчас нет. Смерть жестока. Разделять души, которые жаждут друг друга, — какое зверство. Но знай, что я тоскую по тебе, Габриэль. Мой сын, мое чудо. И никогда не перестану.

Он поцеловал его в лоб. Черты Габриэля немного расслабились, пальцы на подлокотнике дрогнули, словно потянулись к Марселю. Биологический отец моего сына стал яснее: края обрели четкость, лицо просияло. Я не понимал, что чувствовать, хотя, возможно, испытал каплю облегчения.

Марсель повернулся ко мне. По щекам текли слезы, в нем не осталось ни высокомерия, ни чувства превосходства. Он подошел и протянул руку. Завеса потянула нас обратно в свои объятия, и мы потеряли из виду любимого обоими мальчика. Впервые я не сомневался в искренности его любви.

Я позволил ему пожать мою руку. Мы обменялись натянутыми улыбками и разомкнули ладони.

— Спасибо, — выдохнул он. — Ты подарил мне еще немного времени с ним. Я уже чувствую, как оно ускользает, но звезды не предложили бы и этого.

Я сдержанно кивнул. Марсель прошел мимо и поднялся по лестнице, оставив в животе странное чувство, слишком похожее на сочувствие.

Я спустился и вышел в золотое сияние за пределами Вечного Дворца, желая по очереди проверить дочерей.

Войдя в Зал Знаний, я поспешил к огромной сфере и по пути задел нескольких недовольных душ, которые выходили, ворча о ком-то.

В помещении стояла подозрительная тишина. Последние души покидали зал. Высоко на сиденьях оставалась пара угасающих: они ненадолго мерцали и вновь тускнели, черты почти исчезли, а некоторые превратились в размытые шары света.

Мой взгляд остановился на одной жалкой душе. Она сидела в одиночестве, уронив голову на руки, уперев локти в колени и источая полное отчаяние.

Губы дрогнули. Я подошел к сфере, проигнорировал его, положил руки на перила и нашел Роксанью с Гвендалин. Сердце болело за них. Пока обе были в безопасности, пусть и не в лучших обстоятельствах. Их судьбы давили на меня, когда я двинулся вокруг зала в поисках места. В конце концов сел через два кресла от Дариуса.

— Произошло что-то, о чем мне следует знать? — строго спросил я.

Он оторвал голову от ладоней и посмотрел без бравады и злобы — лишь с чистейшей болью.

— Ох, — выдохнул я, зная это чувство до самых корней и дальше.

— Просто отвали, если собираешься сидеть и осуждать, — пробормотал он.

Дариус откинулся на спинку, нищий и покинутый. Я прикусил готовую сорваться колкость.

— Послушай, я не могу представить, каково прийти сюда одному и оставить единственного человека, которого ты… любишь.

Он нахмурился, словно ждал, когда мои слова превратятся в яд.

— Я суров с тобой лишь потому, что тоже ее люблю, а когда кто-то причиняет боль моей семье, у меня пробуждается жажда убийства. То, что я не притащил тебя к проклятой реке и не бросил демонам за Вратами Скорби, доказывает, насколько высокого я о тебе мнения.

— Поверь, если бы я мог вернуться в мгновение, когда запер Рокси в бассейне, то обрушил бы целый мир ярости на того, кем был в тот день. Я столько всего изменил бы. Но как уничтожить чудовище, если оно — это я? — горько спросил он. В глазах блестела ненависть к себе.

Я тяжело вздохнул. Это чувство тоже было знакомо.

— Твой отец подвергал тебя Темному Принуждению во многих отношениях. Возможно, не настолько сильно, как меня, но уверяю: я знаю горький вкус сожаления о поступках, совершенных под его влиянием. Я видел достаточно твоей любви к Роксанье, чтобы понять, что ты изменился. Ты свободен от отцовской скверны. Полагаю, останься ты среди живых, стал бы для нее… приемлемым мужем.

— Не мог не унизить меня напоследок, да, реликт? — усмехнулся он.

— Нельзя позволить твоей голове стать еще больше, скверный выбор. — Уголок моих губ приподнялся. — Так что произошло?

— Рокси ступила на опасный путь. Я просто… волнуюсь, — напряженно ответил он, хотя я подозревал, что дело не только в этом.

— Мои дочери любят опасные пути. — Я нахмурился. — Слишком часто по ним ходят. Возможно, уже стали экспертами.

— Хм. — Он тихо рассмеялся. — Тут ты, наверное, прав.

— Я редко ошибаюсь, но когда это случается… стараюсь признавать.

Больше я ничего не сказал, однако, возможно, он понял мой смысл, даже если мне самому не хватило слов.

Пожалуй, Дариус Акрукс был не так уж плох. И у нас имелось нечто общее, чего никто не мог отрицать: оба тосковали по времени с девушкой, которую потеряли. С моей маленькой любовью, которая давно уже не была маленькой.

Глава 12

Мерисса

— Не думай, будто я не заметила, что ты сделал раньше, — тихо сказала я.

Хейл пересек комнату и направился к старому дубовому шкафчику с напитками, который стоял во Дворце Душ. Здесь он выглядел точь-в-точь как в мире живых, даже сколотый угол сохранился.

— Что именно? — прорычал муж и налил себе текилы.

Когда он поднес стакан ко рту, я тут же его отобрала. Губы Хейла дрогнули. В нем боролись раздражение, веселье и желание одновременно наказать и похвалить меня. Он так и не решил, что ему нравится больше.

Я улыбнулась поверх края стакана, одним глотком осушила его и вернула. Хейл снова наполнил бокал, теперь уже себе. Ни еда, ни питье нам здесь не требовались, однако мы могли наслаждаться ими, когда хотелось. Старые привычки умирают с трудом.

Я посмотрела за спину своему грубияну-мужу, туда, где в золотом свете из окна вырисовывался широкий силуэт Дариуса. Он стоял напряженно, но прежняя безнадежность исчезла. Вернувшись во Вечный Дворец, они оба твердо решили продолжать начатый путь, к лучшему или худшему. На смену отчаянию пришла свирепая решимость, которая одновременно вызывала гордость и настораживала.

— Ты ведь знаешь, что я вижу все, — поддразнила я.

Хейл тихо зарычал.

— Ты протянул ему оливковую ветвь. Смягчился.

— У парня есть недостатки, но я не могу отрицать его любовь к ней, — проворчал Хейл, словно это признание причиняло боль. — Я желал ей нежного, доброго избранника, однако, полагаю, придется довольствоваться свирепым и страстным.

— Неужели?

Я подошла ближе, пока он отпивал из стакана, коснулась пальцем донышка и подтолкнула, предлагая осушить все разом, как сделала я.

Хейл подчинился, как много лет назад.

— Этот путь пугает меня, — выдохнула я так тихо, чтобы разговор остался между нами. — Но боюсь, теперь уже не свернуть.

— Моему роду никогда не давались простые решения, — ответил он с рычанием. — Проклятие неотступно следует за нами.

Я вздохнула, желая, чтобы все сложилось иначе, и задумалась, какой стала бы жизнь, если бы проклятие сняли задолго до нашего рождения. Впрочем, при другой судьбе Хейл, вероятно, никогда не отправился бы в Волдракию. Мы не встретились бы. И я не могла представить реальность, в которой между нами не вспыхнуло пламя.