Я нахмурился, плечи опустились.

— Человек, заслуживающий от меня подобной участи, все еще жив.

— Есть другой.

Жуткие губы существа изогнулись вверх. Оно подняло руку и поманило душу из теней.

Приближалась знакомая фигура, но прежде, чем я сумел хорошо ее рассмотреть, вокруг ожили воспоминания. Не мои. Я видел их глазами мужчины, который долго оставался нежеланным присутствием в моей жизни.

Дженкинс самодовольно улыбнулся, входя в мою комнату. Подошел к столу, заваленному игрушками и наполовину изрисованными листами. У стены лежало начало моей первой драконьей сокровищницы: коллекция драгоценностей и монет, которые я получил, впечатлив отца, или в подарок на роскошном празднике шестилетия неделю назад.

— Я это помню, — прорычал я.

Еще до его поступка понял, что сейчас произойдет. Ярость нарастала, пока этот сукин сын прятал среди моих сокровищ золотую монету из сокровищницы отца.

Воспоминание двинулось дальше. Я по-прежнему наблюдал за Дженкинсом. Его сердце возбужденно колотилось, ладони вспотели, внутри горел болезненный восторг, когда отец нашел монету и ударил меня так сильно, что я потерял сознание.

От того дня остались лишь крики обвинений, ослепительная боль удара и тьма. После исцеления я очнулся в постели и больше не осмеливался говорить с отцом о монете. Думал, он сам положил ее ради какого-то испытания. Теперь правда, понимание подставы Дженкинса вызвали тошноту. Я был, блядь, ребенком. Какой больной ублюдок способен наслаждаться тем, что отец так меня наказывает?

Промелькнули другие воспоминания. Случаи, когда меня обвиняли в несовершенных поступках или отец узнавал тайны, которые я скрывал. Когда Калеб впервые меня укусил, отец сломал мне все ребра. Я никогда не понимал, как он узнал. Это Дженкинс ему рассказал.

Каждый день он выискивал любую опубликованную прессой информацию обо мне. Читал все: от «Селестиал Таймс» до личных блогов. Исследовал страницы в Фейбуке каждого, с кем я учился в школе или Академии, охотился за любой историей, которую можно было исказить и использовать против меня, выставив в дурном свете. Потом стал каждое утро раскладывать находки перед отцом за завтраком и объяснять, что ни один мой поступок от него не ускользнул. Поэтому столько раз я просыпался от начала жестокого урока.

Существовало бесчисленное множество воспоминаний, где Дженкинс либо устраивал мои мучения руками отца, либо просто ими наслаждался. Дым просочился между зубов. Я увидел более чем достаточно, чтобы проклясть этот кусок дерьма.

Хейл шевельнулся рядом. Он тоже наблюдал воспоминания. Я поймал его взгляд и одним твердым выражением запретил меня жалеть. Но жалости там не было. Лишь пламенная ненависть к дворецкому отца. Хейл жаждал мести за все поступки Дженкинса, и это было ясно как день. На краткий миг я представил, каково было бы знать Хейла Вега как отца Роксаньи. Ему подарили ничтожно мало времени с детьми. Странно было оказаться под его защитой, когда при жизни он почти не имел возможности дарить ее тем, кого действительно любил.

— Ты желаешь забрать эту душу? — предложило существо и бросило ее на землю у моих ног.

Я зарычал, схватил Дженкинса за ворот и рывком поднял, заставляя посмотреть мне в глаза.

— О, Дженкинс. Как я мог почти забыть о твоем жалком подобии существования?

Я наслаждался страхом, вспыхнувшим в его глазах. Он попытался вырваться, но захватившая душу магия не позволяла коснуться меня, тогда как я мог крепко держать его именно там, где хотел.

— Подождите, — прохрипел Дженкинс.

Никто не слушал.

— Пожни справедливость из его нечестивой души.

Существо растворилось. Я повернулся к Хейлу со свирепой улыбкой.

— Пойдем поможем Рокси обмануть смерть.

Хейл последовал за мной. Я направился к жене и надавил на Завесу. Вокруг возникла крыша, где Рокси стояла в центре пентаграммы. Она следовала словам заклинания, обращалась к эфиру и направляла взгляд в смерть, готовясь протянуть руку за душой для темной магии.

— Прошу, произошла ошибка. Я ничего не сделал, — забормотал Дженкинс.

От его лжи между моих зубов повалил дым. Я уже поднял кулак, чтобы заставить его замолчать, но Хейл оказался быстрее. Он ударил Дженкинса, с криком повалив на спину между нами.

— Я знаю таких червей, как ты. Одного оставил корчиться в мире живых со шрамом через глаз, напоминающим, как легко я мог его убить. Глубоко сожалею, что сохранил его сердце бьющимся. Но не пожалею, привязав тебя к темной силе дочери. Я позволю ей подчинить тебя, сломать, истратить всю ничтожную ценность твоей души, а потом ты обратишься в ничто.

— Я никогда больше не обращусь к воспоминаниям о тебе, Дженкинс, — мрачно произнес я. — Никто тебя не запомнит. Когда вернусь, сотру твое имя из мира живых, но сначала вычеркну его из смерти.

— Нет! Прошу! Подождите! — закричал он.

Мы с Хейлом схватили его и обменялись порочными улыбками.

Кристалл тигрового глаза лежал у вершины пентаграммы. Рокси призвала душу, чтобы заключить внутрь. Хейл схватил Дженкинса за вторую руку, и мы вдвоем силой затолкнули его кричащую, умоляющую, жалкую душу в камень. Могущество захлопнулось вокруг и навсегда решило его судьбу.

Я отвернулся вместе с отцом жены.

Мы ухмылялись как два дикаря.

Глава 17

Мерисса

Мой облик мерцал между миром живых и пространством за Завесой. Вокруг возникали покои, пока я пыталась оставаться ближе к другой стороне, где была нужнее всего.

Я закрыла глаза и обмякла на троне во Вечном Дворце. Тяжело дышала, хотя понимала, что на самом деле воздух не нужен. Но привычки, сформированные за целую жизнь, медленно исчезали даже после смерти. Некоторые души больше никогда не делали вдохов, не представляли биения сердца в груди, вообще не ощущали прикосновений. А я предпочитала помнить, каково это — жить, и продолжала наполнять свое существование привычными ощущениями.

В зале никого не было. Остальные по-прежнему выполняли задания, пытаясь изменить судьбу. Но я навещала Габриэля, держала его за руку, пока он лежал привязанный к креслу Королевского Провидца, и видела пути, простиравшиеся перед дочерьми и их друзьями.

Дверь распахнулась с грохотом. Я подняла взгляд и увидела Каталину: глаза широко распахнуты от страха, длинные спутанные волосы дико струятся по спине. Она побежала ко мне. Следом в комнату ворвался Хэмиш Грас в облике Цербера. Потолок поднялся, освобождая место трехголовому зверю.

— Ты узнала что-нибудь о планах Лайонела? — потребовала я. — Он расставляет ловушку? Удалось что-нибудь изменить?

— Я добралась до него. Едва-едва, — ответила Каталина.

Между бровей легла складка, не сулившая ничего хорошего.

— Он не думал обо мне, но потом Лавиния заговорила о том, что станет его невестой. На краткий миг его мысли обратились ко мне. Я проскользнула в щель пустоты и оказалась рядом.

Хэмиш тихо зарычал и подошел ближе. Огромная лапа коснулась ее руки, предлагая утешение. Но Каталина лишь вскинула подбородок и отказалась позволять мужчине, которого когда-то называла мужем, лишить ее стойкости.

— Я не могла оставаться надолго. Но он был возбужден и что-то скрывал от Принцессы Теней. Говорил о большом драконьем празднике, который собирается устроить сегодня во время метеорного потока Гидриды.

— И? — спросила я, чувствуя, как внутри прокатывается ужас за детей.

Хэмиш одним стремительным движением вернулся в форму Фейри, обнял Каталину за плечи и мрачно улыбнулся.

— Моя умная Кисонька слишком хорошо знает мерзавца и учуяла его ложь, словно снаффваффер на рассвете, — сказал он. — Она обыскала ящики и нашла книгу записей, которую тот спрятал, как белка лишний орех, не помещающийся в ее грызучую челюсть.

— Что это значит? — поторопила я.

Время утекало, метеорный поток приближался. Я достаточно хорошо знала дочь, чтобы понимать: она уже готовится выйти и направиться к Дворцу Душ на поиски сестры.