Он потёр шею.

— Была.

Мне вдруг стало душно.

— Где?

— В зале.

Лица всплыли сами. Пожилая женщина возле Светы. Две девушки у окна. Мужчина в сером костюме.

Кирилл.

И рядом с ним...

Я перестала дышать.

Женщина.

Тёмные волосы.

Она ещё потом стояла возле выхода. С Павлом. Я видела их.

Господи.

Я видела их.

Прошла мимо. Может быть, посмотрела ей прямо в лицо. Может быть, она посмотрела на меня.

Зная.

А я не знала ничего.

— Это она сидела с Кириллом?

Павел промолчал.

Мне стало холодно.

— Темноволосая?

— Да.

Я встала.

Сидеть больше не могла.

Подошла к окну.

Во дворе мальчик тащил самокат по бордюру. Возле соседнего подъезда женщина вытряхивала коврик. Кто-то тащил пакеты из магазина.

Обычный вечер.

А где-то совсем недавно закончились похороны человека, после которых мой муж оказался мне почти незнакомым.

— Ты знал, что она приедет?

— Нет.

Слишком быстро прозвучал ответ, и я обернулась.

— Правда?

Он выдержал мой взгляд.

— Правда. Я не знал, что она решит приехать.

Я поверила.

Наверное.

Удивительно, но ещё могла отличить его ложь от правды.

И тут же подумала: а могу-ли?

— И что ты сделал, когда увидел её?

Павел провёл ладонью по лицу и на несколько секунд прикрыл глаза. Я знала этот жест. Видела его сотни раз: после тяжёлого рабочего дня, после неприятного разговора, когда он не хотел продолжать спор или просто пытался собраться с мыслями.

Раньше я никогда не задумывалась, что именно он означает. А сегодня замечала всё.

— А что я мог сделать, Инна?

— Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

Он опустил руку и посмотрел на меня.

— Я не мог запретить ей прийти на похороны.

— Почему?

— Она знает Гену через его родню. Очень дальняя родственница по отцовской линии. Там вообще седьмая вода на киселе. Они не были близки.

Это совпадало с тем, что я знала о Гениной семье. Ещё вчера такое совпадение меня бы успокоило. Я бы мысленно поставила галочку: хорошо, хотя бы здесь всё понятно. Но сегодня даже правда казалась подозрительной, потому что я больше не понимала, где она заканчивается.

— Гена её знал?

— Да.

— И про вас знал?

Павел посмотрел на меня. Всего лишь посмотрел. Но прежде, чем ответить, выдержал ту самую крошечную паузу, которую я уже начинала ненавидеть. Раньше я не замечала её вообще. Теперь мне казалось, что внутри моего мужа кто-то торопливо перебирает варианты ответа, решая, какой из них можно отдать мне сейчас.

— Знал, что мы общаемся.

Я чуть прикрыла глаза.

— Общаетесь.

— Инна…

— Что?

Он выдохнул и потёр большим пальцем край стола.

— Не надо.

— Чего именно не надо?

Павел не ответил.

Я подождала несколько секунд и кивнула:

— Ладно.

Спорить о времени глагола мне действительно не хотелось. До Гены мы ещё дойдём. Теперь я это знала наверняка. Но пока мне вполне хватало собственного мужа.

Я вернулась к столу и села напротив.

— Она знает обо мне?

— Да.

На этот раз ответ последовал сразу.

— Что именно?

Вот теперь пальцы Павла сцепились в замок.

Ещё один знакомый жест. Столько лет я считала, что он так делает, когда нервничает. Может быть, так и было. Только раньше мне не приходило в голову спрашивать себя, почему именно он нервничает.

— Что мы официально ещё женаты.

Я сначала услышала только последнее слово.

Женаты.

А потом до меня дошло всё предложение целиком.

— Официально? — переспросила я.

Павел едва заметно напрягся.

— Инна, не цепляйся к словам.

Что-то горячее поднялось от груди к горлу, но голос почему-то остался совершенно спокойным.

— Я не цепляюсь. Я слушаю тебя. Очень внимательно. Ты сказал: «официально ещё женаты». Что значит «официально» и что значит «ещё»?

— Ничего это не значит.

— Тогда зачем ты так сказал?

— Потому что… — он запнулся, раздражённо выдохнул. — Потому что я никогда не говорил ей, что мы официально разведены.

Я несколько секунд просто смотрела на него.

— Я этого и не спрашивала.

Он отвёл глаза.

И вот это напугало меня сильнее, чем прямое «да».

За восемнадцать лет я научилась замечать, когда Павел злится, когда устал, когда хочет побыть один. Знала, как меняется его лицо перед плохими новостями и как он трёт переносицу, если болит голова. Мне казалось, я умею читать собственного мужа без слов.

Оказалось, я знала только тот язык, на котором он разговаривал со мной.

— Я говорил ей, что у нас бывают проблемы, — произнёс он после паузы. — Что сейчас сложный период. Что мы ссоримся, отдаляемся.

Я смотрела на него и не узнавала собственную жизнь.

— Сложный период?

— Инна, у всех бывают…

— Нет, подожди. Какой сложный период?

Павел нахмурился.

А я действительно пыталась вспомнить.

Да, мы ссорились. Из-за денег. Из-за Полины. Из-за его работы. Из-за моей матери. Из-за того, кто опять забыл купить корм, и почему пустая коробка из-под молока снова стоит в холодильнике.

Иногда мы могли два дня разговаривать только по необходимости, а потом вечером лечь рядом и хохотать над какой-нибудь ерундой так, что Полина стучала в стену и требовала дать ей поспать.

Мы уставали друг от друга, раздражались, мирились, занимались любовью. В воскресенье ехали за продуктами. Решали, куда отправиться летом. Спорили, менять ли машину. Иногда молчали за ужином просто потому, что обоим нечего было сказать.

Одним словом, жили.

Я всегда думала, что именно так и выглядит брак после восемнадцати лет.

Не бесконечный праздник. Не вечный медовый месяц. А жизнь, в которой двое иногда бесят друг друга, иногда не могут друг без друга, а чаще просто знают, что вот мой человек, и он здесь.

И вдруг оказалось, что где-то всё это время существовала другая версия нашей жизни.

Та, которую мой муж рассказывал другой женщине.

В ней у нас был «сложный период».

В ней мы «отдалялись».

И, судя по тому, что услышал Кирилл, в этой версии наше «мы» уже почти перестало существовать.

Только меня почему-то забыли об этом предупредить.

— И всё? — спросила я.

Павел выдержал мой взгляд.

— Всё.

На этот раз я не стала ловить его на интонации или паузе. Просто почувствовала, что это неправда.

Не обязательно каждое произнесённое им слово. Может быть, он действительно рассказывал Алевтине о наших ссорах. Может быть, действительно ни разу прямо не произнёс: «Мы разведены».

Но чего-то здесь не хватало.

И он это знал.

— Кирилл после этого почему-то уверен, что я твоя бывшая жена.

— Кирилл всё неправильно понял.

— Возможно.

Павел насторожился.

Наверное, ждал, что я снова начну спорить. Но мне вдруг стало тяжело. Не физически даже, просто я устала вытаскивать из него каждое следующее предложение клещами.

Чайник за моей спиной щёлкнул, и этот обыкновенный домашний звук показался почти нелепым. Я встала, достала чашку, бросила пакетик и залила кипятком. Руки двигались совершенно нормально.

Вот что было удивительно.

Восемнадцать лет брака разваливались прямо у меня на кухне, а я всё ещё знала, где лежат чайные пакетики, сколько наливать воды и на какую сторону столешницы поставить ложку.

Я вернулась к столу, поднесла чашку ко рту и поняла, что не могу сделать глоток. Горло будто закрылось.

Пришлось поставить чай обратно.

— Что? — сразу спросил Павел.

— Ничего.

— Инна.

Я подняла на него глаза. Он смотрел растерянно. И это почему-то разозлило меня сильнее, чем если бы он продолжал оправдываться.

— Просто думаю.

— О чём?

— О том, что ты весь вечер признаёшь ровно столько, сколько уже невозможно отрицать.

Лицо Павла изменилось. Совсем немного, но я заметила.