Вот что оказалось самым странным.

Ничего вокруг не изменилось.

— Ты куда? — спросила я.

— К Лизе. Я писала.

Я достала телефон. Сообщение действительно было. Больше часа назад.

— В половине десятого дома.

Полина подняла голову.

— Почему в половине? Мы до десяти собирались.

— Потому что я сказала.

Она замерла со шнурком между пальцами. Павел тоже замер. И я услышала себя со стороны.

Полина не была виновата.

Вообще ни в чём.

— Прости, — выдохнула я. — До десяти. Только напиши, когда пойдёшь обратно.

Она медленно выпрямилась. Посмотрела сначала на меня, потом на отца.

— У вас что-то случилось?

— Нет, — слишком быстро сказал Павел.

Я повернула голову. Он уже снимал куртку.

— Пап, я вообще-то маму спросила.

Павел отвернулся к шкафу.

— День тяжёлый, — сказала я. — Иди к Лизе.

Полина не двинулась.

— Точно всё нормально?

Обычный вопрос. Я столько раз отвечала на него автоматически.

Конечно.

Всё нормально.

Не переживай.

Но сегодня язык не повернулся.

— Мы с папой поговорим. Не переживай пока.

— Очень успокаивает это «пока».

— Поль.

— Всё, ухожу.

Она сунула телефон в карман, открыла дверь и уже шагнула на площадку, когда вдруг вернулась. Просто подошла и обняла меня. Без вопроса. Без причины.

Я обхватила её обеими руками. Сильнее, чем обычно. Так сильно, что Полина тихо фыркнула мне в плечо:

— Мам, я на два часа.

— Знаю.

— Тогда отпусти.

А мне вдруг не хотелось. Потому что она была чем-то абсолютно настоящим в моей жизни. Единственным, в чём прямо сейчас мне не требовалось сомневаться. Я всё-таки разжала руки и сказала:

— Иди.

— Я напишу, — бросила дочь на ходу.

Дверь закрылась, щёлкнул замок. И квартира стала непривычно тихой.

***

Павел поставил ботинки на полку. Один лёг немного криво, и он машинально поправил его носком к стене.

Я смотрела на его руки.

Господи.

Я знала эти руки восемнадцать лет.

Знала бессмысленное количество вещей об этом человеке.

Как он складывает рубашки. Как режет хлеб — всегда от себя, хотя я сто раз говорила, что так неудобно. Как трет переносицу, когда устал. Как ищет очки, когда они у него на голове. Как ворчит, если я оставляю чашку возле компьютера. Как зимой спит, высунув одну ногу из-под одеяла, потому что ему жарко.

Знала, что он не любит кинзу. Что боится стоматологов, хотя никогда в этом не признается. Что после двух бокалов коньяка начинает рассказывать одни и те же истории. Что по воскресеньям первым просыпается, идёт на кухню и гремит там чашками, считая, что делает это тихо.

Я знала его давление.

Размер рубашки.

Пароль от домашнего ноутбука.

Какой суп он любит.

Как он пахнет после душа.

И не знала женщину, с которой спит мой муж.

— На кухню, — сказала я раздражаясь на саму себя в эту минуту.

Павел пошёл следом.

Я включила чайник, достала чашку, потянулась за второй и остановилась. Пальцы уже лежали на ручке его любимой, тёмно-синей. Я сама покупала её несколько лет назад. Он тогда разбил старую и три дня пил кофе из какой-то маленькой Полининой кружки с котом.

Я отпустила ручку.

— Будешь?

Вопрос вылетел автоматически, как будто ничего не произошло. Как будто сейчас мы выпьем чай, он спросит, что приготовить завтра на ужин, я скажу, что в морозилке есть курица.

— Нет.

Голос у него был усталым.

Я убрала чашку обратно.

Павел сел за стол и положил телефон экраном вниз. Я задержала на нём взгляд. Обычно его телефон валялся где придётся. Возле тарелки. На диване. На подоконнике. Иногда Полина уносила его в комнату, чтобы включить музыку, и Павел даже не замечал.

Сегодня экраном вниз.

Может быть, он и раньше так делал?

Не дома.

Где-нибудь ещё.

Рядом с ней.

От этой мысли к горлу подступила тошнота.

Я села напротив.

— В машине ты сказал, что отношения были.

Он напрягся, совсем немного. Если бы я не знала его столько лет, не заметила бы.

— Да.

— Они закончились?

Павел посмотрел на меня, потом на чайник, всего секунда. Может быть, две. Но мне уже не требовался ответ.

— Инна...

Вот оно.

Что-то внутри меня провалилось. Не разбилось. Именно провалилось, будто под ногами внезапно не оказалось ступеньки.

— Не закончились, — произнёс он наконец. — Нет.

Я смотрела на него и будто уже не слышала. Он что-то ещё говорил? Кажется, нет.

За окном проехала машина. По потолку скользнул свет фар и исчез. Холодильник тихо загудел. На столе возле сахарницы осталось круглое пятно от утренней чашки.

Моей?

Его?

Я не помнила. Провела по нему пальцем.

Пыталась абстрагироваться, и не получалось.

Значит, сейчас.

Не когда-то.

Не ошибка из прошлого, которую Кирилл случайно выкопал на похоронах.

Сейчас.

Сегодня утром Павел проснулся рядом со мной. Вчера ел мой ужин. Позавчера спрашивал, оплатили ли мы интернет. На прошлой неделе мы выбирали подарок Полине. Месяц назад он ругался, что я опять купила слишком много помидоров и половина испортится.

А где во всём этом была она?

Между чем и чем?

Между нашим завтраком и его работой?

Между «я задержусь» и «спокойной ночи»?

Между моей жизнью и моей же жизнью?

Я вдруг поняла, что не знаю, сколько времени сижу молча. Павел не шевелился, будто ждал.

Наверное, крика.

Или слёз?!

Вопроса «как ты мог?».

Я сама ждала чего-нибудь от себя. Ничего не пришло, только холод.

— Ты сейчас с ней в отношениях?

Он сглотнул.

— Да.

Вот теперь заболело.

По-настоящему.

Не где-то отвлечённо «в душе». Под рёбрами сдавило так, будто я слишком долго не дышала. Я медленно втянула воздух через нос.

Раз.

Ещё.

Не помогло.

— Как давно?

И вот тут он закрылся. Не отвернулся. Не спрятал глаза. Просто лицо стало другим, каким-то осторожным. Я знала и это лицо. Так Павел разговаривал с людьми, которым не хотел говорить лишнего. Только раньше я никогда не была одним из этих людей.

— Инн, сейчас срок ничего не изменит.

— Я не спрашивала, изменит или нет.

— Не один день.

Я посмотрела на него.

— Очень содержательно.

— Я тебе всё расскажу.

— Когда?

— Сейчас. Просто не надо пытаться за десять минут разобрать всё сразу.

И тут меня впервые по-настоящему качнуло.

Не физически.

Внутри.

Будто он каким-то образом всё ещё решал, как именно мне разрешено узнавать о собственной жизни.

Сегодня вот это. Завтра другое.

Срок — потом.

Подробности — когда я буду готова.

Когда он решит, что я готова!

— Не надо.

Я подняла ладонь, и он замолчал. Неожиданно для самой себя я поняла, что действительно не надо.

Не сейчас.

Потому что, если он скажет «год», я начну вспоминать этот год.

Наш Новый год!

Полинин день рождения.

Лето.

Его командировки.

Нашу годовщину.

Если скажет «два», придётся открыть ещё один ящик памяти. И каждое воспоминание перестанет принадлежать только мне. В каждом появится она. А я пока не могла пустить эту женщину ещё и туда.

— Хорошо, — сказала я. — О сроках потом.

Павел явно не ожидал.

— Алевтина из Новосельска?

— Да.

Новосельск.

Обычный город в часе с небольшим езды. Павел бывал там по работе. Иногда возвращался поздно. Иногда оставался ночевать, если дела затягивались.

Я никогда не проверяла.

Никогда.

«Доехал?»

«Да».

«Спокойной ночи».

«Спокойной».

Сколько таких сообщений я ему отправила?

Я резко отодвинула эту мысль.

Нет.

Не сейчас.

— Она была сегодня на похоронах?

Павел замер.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что Кирилл её знает. И потому что там было полно людей со стороны Гениных родственников, которых я впервые видела.