И я уже знал.

Не знаю почему, просто в какой-то момент понял, всё!

Сука!

В груди, будто образовался ледяной ком, но я продолжал смотреть на жену и не отводил взгляда. Просто стоял и ждал.

Инна подняла глаза. Ни крика, ни слёз.

От этого стало только хуже.

Лучше бы заорала, потому что следующая её фраза чуть меня не подкосила:

— Как Миша, Паш?

Инна

— Как Миша, Паш? — выпалила на одном дыхании, что сама не сразу сообразила, как вылетел вопрос.

Только Павел не ответил, так и остался стоять возле кухонного стола, одной рукой держась за спинку стула. Лишь пальцы медленно сжались на дереве, выдавая его напряжение.

Я смотрела на него и вдруг поняла: всё!

Не ошиблась, не ослышалась в кафе. Даже не придумала себе от усталости чужого трёхлетнего мальчика.

Он знает, кто такой Миша.

Конечно, знает!

Это я не знала, и уж точно не он.

Я схватила оставленный на столе стакан и отвернулась к раковине. Воды там оставалось меньше половины. Выплеснула её и поставила стакан слишком резко, что стекло ударилось о металл.

— Инна… — чуть слышно выдохнул он, но я подняла руку останавливая его речь.

Павел отпустил стул и прохрипел осевшим голосом:

— Ты виделась с Алевтиной.

Он не спрашивал, лишь озвучивал очевидное, после того как осознал.

— Какой ты проницательный, Паш!

Он провёл ладонью по лицу.

— Когда?

Я резко обернулась, пристально вглядываясь в его лицо, будто хотела уловить попытку очередной лжи.

— Какая разница, когда?!

Павел дёрнулся и сразу посмотрел в сторону коридора. Из комнаты Полины едва слышно доносилась музыка.

— Тише, пожалуйста, — шикнул с таким серьёзным лицом, что я обомлела и несколько секунд просто смотрела на него.

Наверное, именно эта просьба и добила меня, потому что я возмутилась, понижая голос:

— Тише?

— Инн, Полина дома.

— Я знаю, что моя дочь дома!

Последние слова всё равно вырвались громче, чем хотелось. И Павел опять покосился на коридор, а я почувствовала, как начинают дрожать руки. Резко сжала и разжала пальцы, только не помогло.

Бесполезно!

Меня уже всю трясло.

— Ты сейчас серьёзно просишь меня говорить потише? После того, что я сегодня узнала?

— Я не об этом.

— А о чём?! Чтобы Полина не услышала? Чтобы ещё один твой ребёнок ничего не знал о другом?

— Инна…

— Не произноси сейчас моё имя так снисходительно!

Он осёкся, а я схватилась за край столешницы.

Господи!

Мало того, что у моего мужа любовница, так у него еще и есть сын. На стороне! Которому три года.

Три грёбаных года!

Я услышала, как Павел сделал шаг ко мне, и сразу вскинула руку.

— Не подходи.

Он остановился.

— Хорошо.

— И не говори мне «хорошо»! Ничего не хорошо!

Голос сорвался, и я прикусила губу, но было уже поздно, потому что в глазах уже защипало.

— Я сегодня сидела напротив женщины, с которой ты спишь, и она рассказывала мне о твоём сыне. Твоём сыне, Паш! А ты стоишь на нашей кухне и просишь меня говорить тише.

Он опустил голову, и это тоже взбесило.

— Посмотри на меня! — процедила я, и Павел нехотя поднял глаза. — Ты ему отец?

Он сглотнул, прежде чем ответить и тяжело выдохнул:

— Да.

Одно лишь это слово ударило больнее, чем ожидала. Я вроде бы уже знала ответ. Алевтина сказала всё предельно ясно. Просто услышать это от него… оказалось совсем другим. Несмотря на то, что всю дорогу, пока возвращалась домой пыталась переварить полученную информацию. Всё же, как оказалось, я не была к этому готова.

Я медленно отступила от раковины, сделала шаг в сторону, затем почему-то вернулась обратно. Потёрла лоб, будто обдумывала его ответ.

Ответ мировой важности!

Обессиленно уронила руку и снова посмотрела на этого предателя.

— Нет, подожди. Ты понимаешь, что я спрашиваю? Не в свидетельстве о рождении. Не биологически. Это я уже поняла! — выдержала паузу и наконец спросила, — Ты ему папа?

Но, Павел молчал, и я не сдержалась:

— Паша!

— Да, — устало выдохнул он и развёл руками, — А как иначе?!

Внутри словно что-то провалилось, и я снова отвернулась. Почему-то перед глазами возникли маленькие детские ботинки. Даже не знаю откуда. Может, потому что когда-то такие стояли в нашей прихожей. Сначала крошечные Полинины сандалии, потом сапожки, кроссовки, школьные туфли. Павел ворчал, что она опять всё раскидала у двери. Сам же садился на корточки и завязывал ей шнурки, когда мы куда-нибудь опаздывали.

Теперь где-то были другие маленькие ботинки.

Мишины…

И Павел наверняка знал, какого они размера.

Я прижала пальцы ко рту.

— Господи…

— Инна.

— Ему три года.

— Да.

— Три года, — повторила я, уже не понимая кому, ему или просто себе, чтобы окончательно осознать. — Значит, была беременность. Девять месяцев. Потом он родился. Первый год. Второй. Теперь третий.

Я продолжала монотонно перечислять, и Павел тяжело выдохнул.

— Я знаю, сколько ему.

— Конечно, ты знаешь! — фыркнула я, бросив на него злобный взгляд, и сразу же остановилась.

Я опять сорвалась. Не сдержалась. Тут же посмотрела в коридор. Музыка продолжала играть. Потом снизила голос, но от этого злость никуда не делась.

— Конечно, ты всё знаешь. Ты знаешь, когда он родился. Знаешь, когда у него день рождения. Знаешь, как он выглядит, что любит, чего боится. Наверняка знаешь, чем его кормить и во сколько он спать ложится.

Павел продолжал молчать, а я будто заводилась с каждым словом:

— А я до сегодняшнего дня даже имени его не знала.

— Я собирался рассказать, — вдруг услышала его виноватый голос, и медленно повернулась.

Некоторое время просто смотрела на него, пытаясь понять, не послышалось ли мне.

— Что?

— Про Мишу. Я собирался тебе сказать.

Меня неожиданно разобрал смех, и совсем уж, не весёлый. Какой-то больной, совершенно чужой.

— Когда?

— Инн…

— Нет, мне действительно интересно. Когда? Когда ему исполнится пять? Десять? Когда он сам найдёт Полину в соцсетях и напишет: «Привет, я твой брат»?

— Не надо.

— Что не надо?!

Я схватила со стола кухонное полотенце, скомкала в руках и тут же бросила обратно. Непонятное чувство внутри будто распирало. Нужно было куда-то деть пальцы.

Руки.

Себя!

Я нервно прошлась по кухне.

— Когда Алевтина сказала, что беременна, я вообще не знал, что делать, — и снова этот его виноватый голос вынудил меня съязвить:

— Поэтому решил не делать ничего?

— Я не говорил этого.

— А что ты сделал?

Павел потёр переносицу.

— Не бросил её.

— Я вижу! — едко заметила я, а он резко поднял глаза и чуть ли не с гордостью произнёс:

— И Мишу не бросил.

— Тоже вижу!

Он сжал губы и лишь через несколько секунд парировал:

— А что ты хотела, чтобы я сделал?

И тут я замерла.

Вот он! Наверное, тот самый вопрос, который помогал ему все эти годы спокойно смотреть на себя в зеркало.

— По меньшей мере, мог бы и рассказать мне, — выдавила я с досадой, и Павел отвёл взгляд. — Вот что, Паша. Просто пришёл бы домой и рассказал. «Инна, у меня другая женщина. Она беременна, и этот ребёнок мой». А дальше мы бы уже решали, что делать. Мы! Понимаешь?! А не ты один за всех.

— Я боялся всё разрушить, — снова опустил он голову.

И этот его идиотский вид раздражал до жути. Я крепче сжала пальцы, чтобы не сорваться, когда слова молниеносно прорвались в ярости:

— А сейчас что происходит?

Он ничего не ответил, снова потупил взгляд, что еще больше выводило на гнев. Сумбур в голове мешал разумно мыслить. Перед глазами сразу возникла маленькая Полина, лет в три. Как она неслась по коридору, когда слышала поворот ключа в замке и кричала на всю квартиру: