А на похоронах, когда увидел Алевтину, вообще охренел.

Караул!

Сначала решил, что обознался. Она стояла возле Кирилла в чёрном пальто. Я даже не знал, что она приедет. С Геной они были какой-то дальней роднёй, сами шутили про седьмую воду на киселе. Пересекались иногда. Он видел Мишу, знал, чей он. Но близко они не общались.

И вот тут была осечка!

Я просто не предусмотрел её появления. За эти годы я много чего научился предусматривать.

Когда позвонить.

Что сказать Инне.

Что сказать Алевтине.

Какая настоящая командировка может вдруг стать на день длиннее.

Почему не взял трубку.

Когда лучше приехать домой.

Где оставить машину.

Ничего героического!

Обычная бытовая логистика человека, который врёт двум женщинам и считает, что всё контролирует. А тут они оказались в нескольких метрах друг от друга.

Тогда я подошёл к Алевтине.

«Ты почему не сказала, что приедешь?»

Она даже удивилась.

«А должна была?»

«Нет. Просто… не подходи сейчас к Инне».

Алевтина посмотрела туда, где стояла моя жена.

«Я и не собиралась»...

Вот тогда надо было сказать.

Господи, сколько у меня вообще было этих «вот тогда»?

Я мог ответить, одним словом.

Так нет же!

В эту минуту, рядом кто-то прошёл, Алевтину позвали, Инна повернула голову в нашу сторону. И я лишь отмахнулся:

«Не сейчас, ладно?»

Алевтина нахмурилась, но согласилась. А потом Кирилл открыл рот…

Телефон снова оказался у меня в руке. Инна всё ещё не ответила. Я раздражённо набрал:

«Всё нормально?»

Посмотрел, затем стер.

Какое, к чёрту, нормально?

Из комнаты вышла Полина:

— Пап, у нас принтер опять умер.

Я дёрнулся и чуть не выронил телефон.

— Что с ним?

— Говорит, бумаги нет.

— Положи бумагу.

— Она там есть.

Сунул телефон в карман и пошёл за ней:

— Показывай.

Бумага действительно была. Я открыл крышку, вытащил листы, вставил обратно. Потом зачем-то проделал то же самое ещё раз.

— Пап, — дочь смотрела с возмущением, и я не мог понять, чем она недовольна:

— Что?

— Ты уже вставил.

Посмотрел на пачку в своей руке и устало выдохнул:

— Вижу.

— Не похоже.

— Поль, дай хоть с принтером сегодня справиться.

Она замолчала, и я выключил его, подождал пару секунд, затем включил снова. Принтер загудел, протянул лист и наконец ожил.

— Гениально, — сказала Полина. — Высшее техническое образование.

— Не благодари.

— Я и не собиралась.

Она забрала листы из моих рук, и уже возле двери остановилась.

— Пап.

— Мм?

— Вы разведётесь?

Рука так и осталась на крышке принтера.

— Мы ещё ничего не решили.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Полина посмотрела исподлобья.

— Ты хочешь?

— Чего?

— Развестись.

Вот ведь вопрос. Всего-то три слова. А ответ еще проще.

Да или нет.

Я открыл рот, но ничего не сказал. Полина подождала, потом как-то разочарованно выдохнула:

— Ясно.

— Поль…

— Я уроки делать пошла, — капризно отмахнулась дочь и закрыла за собой дверь.

Я остался возле принтера. Стоял и не двигался. Слова брошенные Полиной сдавливали горло, как удавкой.

Ты хочешь развестись?

Ответ у меня был всегда, или же скорее всего я сам убегал от него. Потому что прижми меня к стенке, и я бы сказал, наверняка — нет! Хотя при этом умудрялся постоянно Алевтине давать вполне внятный и логичный ответ:

Не сейчас.

Позже.

Полина маленькая.

Потом переход в другую школу.

Подростковый возраст.

Экзамены.

А потом я вообще назвал конкретную цифру — восемнадцать.

Когда Полине исполнится восемнадцать.

Почему именно восемнадцать?

Хрен его знает.

В восемнадцать она что, перестанет быть моей дочерью?

Не будет переживать?

Скажет: «О, пап, мне уже восемнадцать, теперь можешь спокойно трахаться на две семьи»?

Я потёр лицо ладонями.

Господи!

Восемнадцать просто было далеко.

Вот и всё!

Алевтине можно было сказать: ещё немного.

Себе: не сегодня.

Инне вообще ничего говорить не требовалось.

И всё работало.

Я любил Полину, по-настоящему. Боялся потерять её доверие. Боялся однажды увидеть, как она смотрит на меня и уже всё понимает. Но она никогда не просила меня об этом.

Ни разу!

Это я прикрывался ею, когда мне было удобно. И всё же дело было даже не только в Полине.

Просто… я не хотел уходить от Инны.

Вот эту мысль я особенно не любил. Потому что тогда совсем хреново сходилась версия, которую я годами рассказывал Алевтине.

Наш брак не был мёртвым.

Никто не заставлял меня утром пить с Инной кофе. Никто не заставлял трахаться с ней, ехать выбирать мебель, спорить про отпуск, покупать ей таблетки, когда она забывала.

В день похорон она гладила мне рубашку. Я искал часы, лежавшие перед носом. Она обозвала меня слепым, а я поцеловал её в висок. И это было уж точно не ради Полины.

Просто потому, что хотел.

Вот и вся правда.

Не хотел уходить от Инны.

Не хотел бросать Мишу.

Не хотел терять Алевтину.

Нормально устроился, да?!

Я нервно вышагивал по комнате, остановился, подошёл к окну, потом вернулся к столу. Телефон лежал передо мной. Я посмотрел на время. Инны не было слишком долго.

И вот теперь впервые подумал об Алевтине, но сразу же отогнал мысль.

Нет!

Она не могла.

Хотя почему не могла?

Если бы Инна собиралась к ней, она бы…

Что?

Предупредила бы меня?

Я даже усмехнулся этой нелепой мысли.

Совсем охренел!

Схватил телефон и нашёл номер Алевтины, палец завис над вызовом.

Позвонить? И что спросить?

«Привет, Аля. Тут моя жена куда-то пропала, случайно не поехала выяснять, сколько лет я пиздел вам обеим?»

Телефон полетел на диван.

Нет!

Если они не виделись, я только всё испорчу.

А если виделись…

Я встал и прошёл на кухню, потом вернулся обратно. Снова посмотрел на время.

Чёрт!

Что именно Алевтина может рассказать?

И вдруг, словно удар молнии: Миша!

Я резко остановился, выдох вырвался с таким болезненным спазмом, что рука потянулась к горлу. До этого момента почему-то думал обо всём сразу и ни о чём конкретно.

Если Инна приехала к Алевтине, она узнает про Мишу.

В животе неприятно сжалось. Вот теперь захотелось позвонить. Только кому?

Инне.

Алевтине.

Да хоть кому-нибудь.

Я снова взял телефон, сжал в руке, и опять положил.

Поздно.

Все эти годы я говорил себе, что жду ради Полины. И ведь не совсем врал. Только… в этом и была вся мерзость.

Полина была причиной. Просто не единственной. Она не просила меня врать её матери. Не просила рассказывать Алевтине, что мы с Инной давно чужие. Не просила скрывать брата. И Гену не просила говорить в трубку, что папа отошёл к машине.

Это всё сделал я.

Сам!

В этот момент услышал, как в прихожей повернулся ключ. Я вскочил так резко, что ударился коленом о край стола.

— Блядь…

Инна вошла очень спокойно, а я смотрел на неё и пытался по лицу понять, где она была.

Не понял.

Она аккуратно сняла пальто, повесила на крючок. Двигалась очень размеренно, спокойно.

Слишком спокойно.

— Мам? — крикнула Полина из своей комнаты.

— Я пришла, — ровным голосом ответила она дочери.

— Есть будешь? — спросил я и тут же понял, насколько по-идиотски это прозвучало.

Инна на секунду закрыла глаза:

— Нет, спасибо.

Она молча разулась и прошла на кухню, а я пошёл следом.

— Ты где была?

Инна даже не посмотрела на меня. Просто достала стакан и налила воды.

— Инн… — с трудом сдерживал себя, чтобы не наброситься на неё с расспросами.

Это её молчание и спокойствие удава, начинали бесить. Я лишь сжал кулаки и разжал тихо выдыхая. А она выпила почти половину, залпом, потом поставила стакан на стол.