— Вот уж нет! — вырвалось у меня, и дочь расхохоталась:

— Мам!

— Что? Я тоже имею право на собственное мнение.

— Имеешь, имеешь, — заверила она, всё ещё посмеиваясь.

А потом, отпила чай, поморщилась от горячего и покосилась на подоконник.

— На следующих выходных хочу снова к Мише. Куплю ему что-нибудь.

Я слегка удивилась такой поспешности дочери.

— Что именно?

— Пока не знаю. У него столько машинок, что надо придумать что-нибудь поинтереснее.

— Только не покупай настоящий автомобиль.

— Мам! — Полина закатила глаза. — Мне ещё рано брать автокредит!

Это точно!

И я рассмеялась.

— Ладно, убедила.

Дочь допила чай и ушла к себе. А я задержалась на кухне, убирая чашки. На подоконнике возле герани сохла маленькая красная машинка. Самая обычная игрушка, каких у трёхлетнего мальчишки наверняка десятки. Но Миша отдал её Полине. Сам, без уговоров.

Я улыбнулась и пошла следом за дочерью.

Кажется, на следующие выходные у неё уже появились планы.

Две недели спустя.

За это время я успела узнать о себе одну неприятную вещь: оказывается, можно целый день вести себя совершенно нормально, а вечером расплакаться из-за пакета гречки. И не потому, что гречка какая-то особенная. Просто я машинально купила две пачки, как делала всегда. Павел любил её на гарнир, Полина терпеть не могла, а мне было всё равно. Дома я обнаружила покупку, сунула обе пачки в шкаф и вдруг поняла, что теперь понятия не имею, зачем мне столько гречки.

Стояла посреди кухни с открытой дверцей и ревела. Чуть-ли не взахлёб! Минуты три, наверное. Потом умылась, приготовила ужин, проверила, сделала ли Полина домашнее задание, и даже нашла силы посмеяться над видео, которое она мне показала.

Вот так теперь и жила.

Со стороны, пожалуй, всё выглядело вполне благополучно.

Мы с Павлом перестали выяснять отношения. Михаил Сергеевич готовил документы для раздела имущества. Полина ходила в школу, Света понемногу возвращалась к привычным делам, а я работала, покупала продукты, платила по счетам и отвечала на сообщения. Только иногда хотелось схватить кого-нибудь за плечи и спросить: «Вы вообще понимаете, что со мной произошло?»

Восемнадцать лет брака. Четыре года обмана. Трёхлетний сын у другой женщины. И всё это теперь следовало аккуратно разложить по папкам, подписать в нужных местах и отнести по нужным адресам.

Наверное, именно поэтому я так злилась на документы.

С ними нельзя было поругаться. Они не краснели от стыда, не оправдывались и не просили дать им ещё один шанс.

Лежали себе на столе, совершенно равнодушные к тому, что за каждой бумажкой стояла часть моей жизни.

— Мам, ты занята?

Полина заглянула на кухню, а я ответила, даже не поднимая головы:

— Если ты пришла сообщить, что завтра в школу нужна поделка из трёхсот шишек, то меня нет дома.

— Нет, — дочь даже не улыбнулась. — Можно с тобой поговорить?

Я сразу отложила бумаги.

— Конечно, солнышко. Что случилось?

Полина едва заметно поморщилась.

— Мам, ну какое солнышко? Мне пятнадцать.

— Извини, ваше пятнадцатилетнее величество. Больше не повторится.

— Ну ма-а-ам! — одно лишь это уже показывало насколько дочь раздражена.

— Всё, молчу. Садись, рассказывай.

Она фыркнула, но уголок рта всё-таки дрогнул. Подошла к столу, устроилась напротив и положила телефон экраном вниз. Мне не понравилось последнее движение. Обычно Полина не выпускала телефон из рук даже во время еды, за что мы регулярно спорили.

— Так что случилось?

— Папа звонил, — сказала она.

— Понятно.

— Предложил в воскресенье поехать за город.

— Тебе?

— Мне и Мише. Говорит, там есть какой-то парк с животными, можно покормить коз, потом пообедать.

Я недоуменно моргнула:

— И?

— А то, что я не хочу!

— Ну, так и скажи ему.

— Я сказала. А он начал спрашивать почему, да почему.

Полина сердито откинулась на спинку стула.

— Мам, он вообще понимает, что происходит? Или думает, раз я познакомилась с Мишей, теперь мы все будем вместе по выходным ездить кормить коз?

Я не сразу нашлась с ответом.

После знакомства с братом Полина действительно заметно оживилась. Миша ей понравился. Она показывала мне его фотографии, пересказывала забавные фразы, которые он выдавал, и однажды полчаса выбирала в интернете конструктор, подходящий для трёхлетнего ребёнка.

Я радовалась, что дочь не перенесла на мальчика обиду за поступки взрослых. Но о том, как она теперь относится к отцу, мы почти не говорили.

— Поль, возможно, папа просто хочет провести с тобой время.

— Тогда пусть приглашает меня. Одну. И будет готов услышать «нет».

Она сказала это так резко, что я подняла глаза.

— Но при этом, с Мишей ты хочешь видеться?

— Конечно, хочу! При чём тут он?

— Ни при чём, — как можно безразличнее пожала я плечами.

— Вот именно!

Полина схватила телефон, разблокировала его и тут же бросила обратно.

— Папа говорит: «Ну мы же теперь можем чаще встречаться, ты ведь сама хотела познакомиться с братом». А я не понимаю, какая связь. Я хотела познакомиться с Мишей. Я не просила папу устраивать нам новую семью.

— Он так и сказал? Про новую семью?

— Нет. Но ведёт себя именно так!

Я посмотрела на дочь. На сердито сведённые брови, упрямо выдвинутый подбородок, пальцы, которые она сцепила под столом, чтобы не теребить телефон. И лишь тихо вздохнула.

В пятнадцать лет мир ещё делится на правильное и неправильное гораздо увереннее, чем в сорок с лишним.

И сейчас мне совершенно не хотелось убеждать её, что всё сложнее. Потому что в одном Полина была права однозначно. То, что её отец действительно слишком торопился.

— Ты можешь сказать ему, что пока не готова к таким поездкам, — предложила я. — И не обязана соглашаться только потому, что он старается.

— А ты не будешь говорить, что он всё-таки мой папа?

— Нет. Конечно, нет, — взмахнула я руками. — Ты и без меня это знаешь.

Полина опустила глаза.

— Я ж всё равно его люблю, мам.

— Знаю, родная, — опечалилась я, глядя на состояние дочери, и хотела было встать, чтобы обнять её.

— Но я на него так злюсь! — раздражённо проворчала дочь, в эту секунду, и я лишь опустила плечи, так и не вставая с места.

Она стиснула край рукава и как-то жалобно надула губки:

— Он же каждый день приходил домой. Ел с нами, смотрел кино, спрашивал про школу. Помнишь, как на мой день рождения мы до ночи шарики надували?

Я прищурилась, а затем просто кивнула.

— Он тогда ещё ругался, что у него щёки болят, — Полина невесело усмехнулась, но тут же помрачнела. — А у него уже был Миша. Понимаешь? Уже был! И он стоял рядом с нами, смеялся, а потом, наверное, ездил к ним. Как вообще можно так жить?

Ответа у меня не было.

Вернее, были слова, которыми взрослые обычно пытаются сгладить то, что сглаживать не следует. Про ошибки, слабости, сложные обстоятельства. Только ни одно из них не объясняло четырёх лет вранья.

— Не знаю, Поль.

Она посмотрела на меня с таким удивлением, словно ожидала, что у матери обязательно найдётся ответ. А у меня его не было.

— Правда не знаю, — повторила я.

Полина поджала губы.

— Он написал, что скучает.

— Наверное, он действительно скучает, — осторожно ответила я.

В том, что Павел любит дочь, я никогда не сомневалась. Только вот любить и беречь — не всегда одно и то же. И теперь он сам пожинал плоды своих поступков.

— А я тоже скучаю! — Полина резко подняла на меня глаза. — По тому папе, который у меня был раньше! Понимаешь, мам? По тому, которому я верила!

У меня болезненно сжалось сердце. Я могла сколько угодно злиться на Павла за себя, но видеть, как из-за него страдает дочь, было куда тяжелее.

Дочь резко отвернулась к окну.