Даже голос повысил.

— А кем мне её называть, Паша?

Он снова замолчал. И я снова просто ждала, даже не знаю зачем. Наверное, потому что какой-то совершенно безумной части меня хотелось услышать определение.

«Женщина, которую я люблю»?

«Моя женщина»?

Просто «Алевтина»?

Каждый вариант причинял боль уже одним своим существованием.

Но Павел не выбрал ни одного. И его молчание оказалось красноречивее любого ответа.

— Понятно, — произнесла я скорее себе, чем ему.

— Что тебе понятно? — раздражённо спросил он.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ничего. И это, пожалуй, единственное, в чём я сейчас уверена.

— Инна, не придумывай больше, чем есть.

Ещё утром эта фраза заставила бы меня остановиться. Я бы начала объяснять, что ничего не придумываю. Возможно, даже засомневалась бы в себе: вдруг действительно накрутила? Вдруг слишком эмоционально отреагировала?

Восемнадцать лет рядом с человеком делают его мнение частью твоей внутренней системы координат.

Но сегодня эта система перестала работать.

— Я больше ничего не придумываю.

— Тогда что ты собираешься делать?

Я посмотрела на него.

Вот оно.

Вопрос, который действительно его волновал.

Не «как ты?».

Не «что я с тобой сделал?».

Не «можешь ли ты меня простить?».

Даже не «есть ли у нас шанс?».

Что ты собираешься делать?

Я встала, взяла чашку и подошла к раковине. Вылила остывший чай. Вода на несколько секунд стала тёмной, а потом всё исчезло в сливе.

— Сегодня — ничего.

— В смысле?

Я сполоснула чашку и поставила её на сушилку.

— В прямом.

— И всё?

Вытерев пальцы полотенцем, я повернулась.

— А чего ты ждал?

Он не ответил. Наверное, сам не знал.

Я прошла мимо него в прихожую. Телефон лежал в сумке. Достала его только затем, чтобы посмотреть время. До возвращения Полины оставалось чуть больше часа.

Всего час, а потом нам снова придётся стать мамой и папой.

Эта мысль ударила неожиданно. Сколько раз мы уже становились мамой и папой после того, как он возвращался от неё?

Я стиснула телефон и заставила себя остановиться.

Нет!

Не сейчас.

Если позволить этим картинкам появиться, я начну представлять всё: где они встречались, как он к ней прикасался, что говорил, куда потом ехал.

А мне нужно было дожить хотя бы до возвращения дочери.

— Инна.

Я обернулась.

Павел стоял в дверях кухни, положив руку на косяк. Такой знакомый, домашний. Мой…

И одновременно совершенно чужой.

Восемнадцать лет я знала этого человека. Засыпала рядом, просыпалась, болела, ссорилась, мирилась, родила от него дочь. Видела его молодым, злым, счастливым, пьяным, испуганным, уставшим.

А сейчас смотрела на незнакомца, у которого почему-то было лицо моего мужа.

— Ты точно больше ничего не хочешь спросить?

Я даже удивилась этому вопросу. Ещё час назад вопросов было столько, что мне казалось, я не остановлюсь до утра.

Когда это началось?

Где вы встречаетесь?

Кто сделал первый шаг?

Ты её любишь?

Вы спите вместе?

Она бывала в нашей машине?

Ты возил её в места, куда раньше возил меня?

Что говорил ей после секса?

Возвращался потом домой и ложился рядом со мной?

Целовал меня теми же губами?

Каждый следующий вопрос был хуже предыдущего.

И все они были во мне. Но я вдруг поняла, что больше не хочу задавать ни одного. Потому что всё действительно важное за этот вечер я узнала не благодаря Павлу.

О его второй жизни мне рассказал Кирилл.

То, что отношения продолжаются сейчас, я поняла из Павловой паузы раньше, чем он решился ответить.

Алевтину на похоронах нашла сама… просто вспомнила женщину, стоявшую рядом с моим мужем.

Другую версию нашего брака вытащила из его оговорок. И даже то, насколько эта женщина ему важна, Павел не смог сказать мне прямо.

Он выдал себя четырьмя словами.

«Не называй её так».

Я смотрела на него и вдруг поняла ещё кое-что.

Он мог продолжать этот разговор хоть до утра. Дозировать правду. Подбирать безопасные формулировки. Решать, что мне позволено узнать сегодня, а что можно оставить на завтра.

Но я больше не хотела получать собственную жизнь порциями из его рук.

— Нет, — тихо сказала я. — На сегодня хватит.

Павел не пошевелился. Несколько секунд просто смотрел на меня, и что-то в его лице постепенно изменилось. Будто только сейчас до него дошло, что я действительно больше не собираюсь спрашивать. Не потому, что поверила. Не потому, что успокоилась.

Просто мне больше не нужны были его ответы.

И, кажется, именно этого он от меня не ожидал.

Ещё утром мне казалось, что я знаю Павла лучше всех. Теперь, глядя на человека, с которым прожила восемнадцать лет, я впервые подумала совсем о другом.

Сколько ещё о моём муже знают другие люди, и не знаю я?

Утром Павел ушёл раньше меня. Я проснулась от воды в ванной, потом услышала, как открылся шкаф в прихожей. Обычно он собирался более шумно: что-нибудь искал, возвращался за телефоном, спрашивал, не видела ли я ключи, которые через минуту обнаруживались у него же в кармане.

Сегодня всё происходило почти бесшумно. В спальню он даже не вошёл. Через несколько минут хлопнула входная дверь.

Полина завтракала на кухне, листая что-то в телефоне.

— Папа уже ушёл?

— Да.

Она подняла голову:

— Странно. Даже ничего мне не сказал.

Я пожала плечами и достала молоко:

— Торопился, наверное.

— Вы вчера поговорили? — дочь спросила вроде небрежно, но телефон уже отложила.

— Поговорили.

— И?

— Пока ничего тебе не скажу.

Полина поморщилась.

— Звучит хуже, чем «всё нормально».

Я поставила пакет на стол.

— Знаю.

Хотелось сказать ей, что всё будет хорошо. Что мы с папой разберёмся и её это не коснётся. Но я и сама не знала, что теперь будет хорошо, поэтому промолчала. А через полчаса мы разошлись: Полина в школу, я на работу.

Уже в машине пришло сообщение от Павла.

«Сегодня буду поздно. Работа».

Раньше я бы ответила что-нибудь вроде «купи хлеб» или «не забудь позвонить Полине».

Сегодня просто убрала телефон.

До обеда работа помогала не думать. Были счета, два письма от поставщиков, спор из-за накладной. Люди вокруг говорили о сроках, цифрах, доставке, и я цеплялась за эту обычную жизнь, как за возможность хотя бы несколько часов не разбираться со своей.

Телефон зазвонил, когда я стояла у принтера. Номер был незнакомый.

— Да?

— Инна Викторовна?

Голос показался знакомым.

— Да.

— Это Кирилл. Мы вчера на похоронах разговаривали.

Я забрала распечатанные листы и ушла в маленькую переговорную.

— Да, Кирилл.

— Я хотел извиниться.

— Вы уже вчера извинялись.

— Знаю. Просто потом весь вечер думал. Я правда не хотел ничего вам испортить.

Я устало присела.

— У нас проблемы не из-за вас.

На другом конце стало тихо.

— Просто дядя Паша написал. Сказал, что всё это теперь из-за моей болтовни.

Я закрыла глаза и тихо выдохнула:

— Кирилл, вы сказали то, что считали правдой.

— Да.

— Тогда вам не за что извиняться.

— Хорошо.

Он уже собирался прощаться, но я остановила:

— Кирилл.

— Да?

— Почему вы были уверены, что мы с Павлом давно разошлись?

Он тяжело вздохнул.

— Инна Викторовна, я правда не хочу лезть.

— Я понимаю. Просто хочу знать, почему вы так думали.

— Да я особо и не думал, — признался он после паузы. — Видел дядю Пашу с Алевтиной и был уверен, что они вместе.

— Вместе, это как?

Кирилл замялся.

— Ну… как муж и жена. Обычная пара.

Пальцы замерли на бумагах.

— Почему?

— Потому что так и выглядело. Когда дядя Паша был в Новосельске, он оставался у неё. Они вместе приезжали к родне, вместе уходили. Я не вдавался в подробности. Честно говоря, мне даже в голову не приходило, что тут есть о чём спрашивать.