— Это несправедливо.

Я едва не рассмеялась.

— Несправедливо?

— Да. Я тебе сейчас не вру.

— Я не знаю, Паша.

— Что значит «не знаешь»?

— Именно это и значит. Я больше не знаю, когда ты говоришь мне правду.

Он раздражённо откинулся на спинку стула.

— И как мне тогда вообще с тобой разговаривать?

Несколько секунд я смотрела на него, пытаясь понять, действительно ли он сейчас спрашивает это у меня.

— Паша, я сегодня пришла на похороны твоего друга. Просто на похороны. А там совершенно незнакомый мужчина сообщил мне, что у моего мужа есть другая женщина. Потом от самого мужа я узнала, что эта женщина существует не когда-то в прошлом, а сейчас. Потом выяснилось, что сегодня она стояла со мной в одном помещении и, возможно, смотрела мне в лицо, прекрасно зная, кто я. А теперь оказывается, что она ещё и знает какую-то версию моего брака, о существовании которой я сама слышу впервые.

Павел открыл рот, но я подняла ладонь. Не резко. Просто не позволила перебить.

— Поэтому я действительно не знаю, как тебе сейчас со мной разговаривать. Попробуй для начала говорить правду.

— Я её и говорю.

— Всю?

И всё.

Один вопрос.

Я больше ничего не сказала.

Павел тоже молчал.

Несколько секунд назад он так уверенно доказывал, что не врёт, а теперь вдруг не нашёл мгновенного ответа.

И мне, почему-то этого хватило. Я лишь кивнула:

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Что на вопрос «всю?» ты почему-то не ответил.

— Потому что это допрос какой-то!

В его голосе впервые появилась настоящая злость, и неожиданно мне стало легче.

Совсем немного.

Наверное, потому что до этого нервничала только я, а теперь почва наконец начала уходить из-под ног и у него.

— Я тебя не допрашиваю.

— Правда? А что ты тогда делаешь?

— Слушаю.

— Нет, ты цепляешься за каждое слово.

— Потому что твои слова сегодня оказались единственными, что у меня есть.

Он сжал челюсть. И этот жест, я знала очень хорошо. Только прежде он никогда не казался мне таким чужим.

— Ты очень не хочешь говорить о том, что рассказывал ей про наш брак, — сказала я.

— Потому что я уже сказал.

— Нет. Ты дал мне несколько безопасных слов: «сложности», «ссоры», «отдалились». Но я всё ещё не понимаю, как из этого Кирилл получил бывшую жену.

— Потому что Кирилл мог сам много чего додумать.

— Допустим.

— И Алевтина могла что-то понять по-своему.

Я замерла.

Не специально.

Просто что-то в этой фразе наконец встало на место.

Павел понял это почти одновременно со мной. На его лице мелькнуло раздражение, такое короткое, направленное не на меня, а на самого себя.

— Могла? — тихо переспросила я.

— Я не это имел в виду.

— А что?

— Просто… люди иногда слышат не то, что им говорят.

— Особенно когда им говорят, что жена «официально ещё жена».

— Инна…

Он резко поднялся из-за стола и подошёл к окну. Я смотрела ему в спину. Сколько раз видела эту спину утром, когда он застёгивал рубашку. В ванной перед зеркалом. На пляже. В нашей спальне. На кухне, когда он стоял у плиты и уверял, что умеет готовить омлет лучше меня.

И совершенно некстати подумала… сколько раз он вот так стоял у чужого окна?

Мысль была глупой. Я даже не знала, бывал ли он у Алевтины дома. Но воздух вдруг перестал проходить в лёгкие. Пришлось заставить себя опустить взгляд на стол и медленно вдохнуть.

— Ты специально ловишь каждое моё слово, — произнёс Павел, не оборачиваясь.

— Нет, Паша. Просто раньше у меня не было причины этого делать.

Он повернулся, и на секунду мы встретились глазами.

— Я хочу всё объяснить.

— Тогда объясняй.

— Ты же не даёшь.

Вот теперь я посмотрела на часы, потом снова на него.

— Мы сидим здесь почти сорок минут. Я никуда не ухожу. Телефон не беру. Не кричу. Не перебиваю тебя половину времени только потому, что пытаюсь понять происходящее. Я здесь, Паша. Объясняй.

Он молчал.

Я ждала.

Пять секунд.

Потом ещё несколько.

Никакого объяснения не последовало.

И в какой-то момент я просто потянулась к чашке. Чай успел остыть, на поверхности плавала тонкая тёмная плёнка.

Я уже собиралась сделать глоток, когда Павел неожиданно спросил:

— Ты хочешь поговорить с ней?

Рука с чашкой остановилась на полпути.

— С Алевтиной?

— Да.

Я поставила чашку обратно.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто спрашиваю.

Нет.

Не просто.

Я уже достаточно услышала его сегодня, чтобы почувствовать разницу.

— Наверное, хочу.

Павел мгновенно выпрямился.

— Не надо.

И вот теперь передо мной наконец появился настоящий Павел. Не тот осторожный мужчина, который весь вечер подбирал слова. Не раздражённый муж, которому не нравились мои вопросы. Даже не человек, пойманный на измене.

Он испугался.

Не сильно. Не так, чтобы это можно было показать пальцем и сказать: вот, смотри.

Но я знала его восемнадцать лет.

— Почему?

— Потому что из этого ничего хорошего не выйдет.

— Для кого?

— Для всех.

— Каким образом?

Павел вернулся к столу, но не сел.

— Вы начнёте выяснять отношения. Обвинять друг друга. Зачем тебе это?

Я нахмурилась.

— Почему я должна её обвинять? — он замолчал, и я продолжила, — Она спит с моим мужем.

На этих словах, всё-таки голос предал меня. Совсем немного дрогнул на слове «моим». Я ненавидела эту дрожь. Будто после всего услышанного всё ещё пыталась доказать кому-то свои права на мужчину напротив.

— Она знает, что мы официально женаты, — договорила я уже ровнее. — Но я до сих пор понятия не имею, что именно ты рассказал ей обо мне и о нас. Поэтому мне кажется вполне логичным однажды услышать её версию.

— Она тебе ничего не должна.

Я замерла. Не от самих слов. От того, как быстро они прозвучали. Без обычной паузы, без осторожности, почти рефлекторно. Так защищают человека раньше, чем успевают подумать.

— Я и не говорила, что она мне должна.

Павел провёл ладонью по затылку и прошёлся по кухне. Два шага к холодильнику, обратно.

— Просто оставь её в покое.

И вот тогда что-то внутри меня сдвинулось. Не разбилось… для этого я, наверное, была слишком уставшей. Просто встало на своё место.

Я смотрела на мужа и впервые за весь этот бесконечный вечер совершенно ясно видела, что происходит.

Он защищал её.

До этого он объяснял себя, оправдывался, уходил от ответов, пытался сохранить хотя бы остатки привычного порядка. Но сейчас речь зашла об Алевтине, и он перестал осторожничать.

Павел защищал другую женщину.

От меня.

— Любовницу моего мужа? — переспросила я, не сумев скрыть изумления.

Павел резко повернулся ко мне. Взгляд мгновенно стал жёстким, почти злым.

— Не называй её так.

Тишина после этих слов была почти физической. Я не сразу поняла, что именно произошло, а потом увидела его лицо.

Павел уже понял.

Понял раньше, чем я успела что-либо сказать. По тому, как напряглись плечи, как на секунду дёрнулась щека, как он отвёл взгляд. Вернуть эти слова обратно было невозможно.

Я медленно поставила чашку на стол. Фарфор тихо стукнул о поверхность.

— Как?

— Что?

— Как мне её называть?

— Я имел в виду…

— Ты сказал: «Не называй её так». Как — так?

Он выдохнул.

— Любовницей.

Теперь слово прозвучало гораздо тише. Я смотрела на него и чувствовала странную, почти болезненную ясность. Передо мной стоял мужчина, который сегодня признался, что изменяет мне. Мужчина, который сорок минут рассказывал о наших «сложностях», «ссорах» и «отдалении». Который ни разу не возмутился, когда наш восемнадцатилетний брак превращался в какую-то неудобную официальность.

Но стоило мне назвать Алевтину любовницей, и он отреагировал мгновенно.