Полина опять повернулась к отцу.

— Три года?

— Да.

— То есть пока ты жил здесь?

Павел тяжело выдохнул.

— Поль…

— Ты ведь жил с нами?

— Да.

— И у тебя есть ещё ребёнок?

— Да.

— Пап, перестань говорить «да»! — она вдруг закричала так, что я вздрогнула. — Что с тобой вообще?! Ты можешь нормально объяснить?!

— Полина…

— Вот только не надо сейчас этого твоего снисходительного тона, пап!

Я почти физически почувствовала её боль, от того, как резко повысился голос дочери.

Павел, кажется, тоже понял и перестал юлить, просто сказав:

— У меня были отношения с другой женщиной.

— Были?

Он запнулся.

— Есть.

Полина отшатнулась.

— И ребёнок от неё.

Павел кивнул, а дочь резко отвернулась и обхватила себя руками.

— Охренеть!

— Поль.

— Мам, только не начинай!

— Я ничего не сказала, — я подняла обе руки и просто замолчала.

— Вот и не надо.

Глаза у неё уже блестели. Она часто заморгала, разозлилась на собственные слёзы и вытерла их ладонью. Потом вдруг спросила:

— А он знает про меня?

Мы с Павлом переглянулись. Полина заметила и вопросительно уставилась на нас:

— Что?

— Поль…

— Он знает?! — требовательно прозвучал голос дочери в этот момент, и Павел ответил:

— Да. Знает, что у него есть старшая сестра.

Полина смотрела на него несколько секунд недоуменно моргая, и лишь потом выдохнула:

— Отлично.

Развернулась и пошла прочь.

— Полина! — крикнул ей вслед отец.

Она остановилась в коридоре, но не обернулась.

— То есть какой-то трёхлетний ребёнок всё это время знал, что у него есть сестра, а я не знала даже, что у меня есть брат?

— Он маленький, он не понимает…

Полина резко повернулась.

— Я понимаю, что он маленький!

Павел замолчал, и тогда она добавила:

— Я вообще не на него злюсь!

И ушла в свою комнату хлопнув дверью.

Тишина резко окружила всё пространство и начала давить своей пустотой. От этого почему-то стало ещё хуже. Я несколько секунд смотрела в коридор, а потом повернулась к Павлу.

Он сел за стол и сцепил руки.

— Ты не должна была говорить про развод при ней вот так.

Я не поверила своим ушам.

— Что?

— Не так. Не сейчас. Надо было сначала…

— Господи! — я закрыла глаза. — У тебя всё время есть правильное «потом», Паша. Алевтине — потом разведусь. Мне — потом расскажу. Полине — потом объясним. Три года прошло в твоём «потом».

— Я просто говорю, что для неё это слишком много и сразу.

— А для меня нормально, значит?

— Я не сказал этого.

— Тогда хватит рассказывать мне, как правильно переживать то, что сделал ты.

Я вышла из кухни.

В спальне открыла шкаф. На верхней полке лежала Павлова дорожная сумка. Потянулась к ней и вдруг остановилась.

Сколько раз я сама складывала туда его вещи? Рубашку, носки, зарядку, которую он обязательно забывал.

«Паш, проверь документы».

«Паша, таблетки взял?»

Эти его командировки…

Теперь даже это слово стало звучать иначе. Какие из них были настоящими? А какие — нет? Я больше не знала. И никогда уже не узнаю до конца.

Сняла сумку с полки и вернулась в прихожую.

Павел вышел следом.

— Что ты делаешь?

Я поставила сумку на пол и спокойно сказала ему:

— Собери вещи.

Он замер, будто не верил своим ушам.

— Инна. Ты меня выгоняешь?

— Да.

— Это мой дом.

Я посмотрела на него, и Павел осёкся.

— Да. Твой. Но, и мой тоже. Поэтому я не выбрасываю твои вещи на лестничную площадку и не меняю замки. Я прошу тебя уйти.

— Куда?

Я даже рассмеялась, так тихо и без веселья, что самой стало противно:

— Ты серьёзно спрашиваешь это у меня?

— Я не поеду к Алевтине.

— А я тебя туда и не отправляю.

— Инна…

— Мне всё равно, куда ты поедешь.

И сразу поняла, что соврала, потому что… пока ещё не всё равно.

Конечно, не всё равно.

Больно! Да! Аж, до тошноты. Но это больше не моя забота.

— Полина сейчас не хочет тебя видеть, и я тоже. Просто уйди.

Павел смотрел на меня так пристально и долго, будто я могу передумать.

Не передумала.

Он медленно наклонился, поднял сумку и ушёл в спальню. А я осталась возле Полининой двери. За дверью было тихо. Потом донёсся приглушённый всхлип. Я прижалась затылком к стене и закрыла глаза.

Вот за это я сейчас ненавидела Павла сильнее всего.

Не за Алевтину.

Даже не за то, что он три года скрывал Мишу.

За то, что теперь наша дочь сидела за дверью и пыталась понять, как её папа мог оказаться ещё и таким. Тем самым папой, которого она знала всю жизнь. И совершенно чужим человеком одновременно.

Через двадцать минут Павел вышел из спальни с сумкой. Остановился возле Полининой двери, и поднял руку, собираясь постучать.

— Не надо, — остановила я его, а он с каким-то идиотским глупым видом посмотрел на меня:

— Я хочу с ней поговорить.

— А она хочет? — прищурилась я и подбоченилась, выказывая всем своим видом своё недовольство.

Рука медленно опустилась, как и внезапно поникли его плечи.

— Я ей напишу, — тихо произнёс он, на что я сразу ответила:

— Не сегодня.

— Инн…

— Пожалуйста.

Он помолчал, но в итоге согласился. Надел куртку, сунул телефон в карман. Взялся за ручку входной двери, но не открыл.

— Инн. Я не хотел потерять вас.

Боже!

Ещё несколько дней назад от этих слов у меня бы сердце перевернулось. Но, сегодня они вызвали только усталость.

— А что ты хотел, Паш?

Он медленно повернулся.

— Правда. Что?

Я сама вдруг захотела услышать ответ. Не очередное объяснение, что так получилось.

Что именно он рассчитывал получить в конце?

Жену здесь.

Алевтину там.

Остаться отцом Полине, ездить к Мише…

И что потом? Так до старости между двумя домами?

Просто превосходно!

Два дома, между которыми можно ездить и каждый раз возвращаться туда, где тебя ждут.

— Я не знаю, — наконец тихо выдохнул он.

Я ничего не ответила, и Павел вышел. Закрыла за ним дверь. Щёлкнул замок.

И только тогда меня накрыло.

Я прислонилась лбом к двери и разрыдалась. Закрыла рот ладонью, чтобы не услышала Полина, но слёзы всё равно душили, плечи тряслись, воздуха не хватало.

Восемнадцать лет.

Господи, восемнадцать лет.

Мне было больно не потому, что всё это время ничего не существовало.

Наоборот.

Существовало.

Я любила его. Родила от него дочь. Ждала дома, злилась, мирилась. Спала рядом. Строила планы. Знала, какой кофе он пьёт и как морщится, когда у него болит спина. Он знал, что я не могу уснуть, если дверь шкафа осталась открытой.

Это была моя жизнь.

Настоящая.

И именно поэтому сейчас было так больно.

Я проснулась в половине шестого и ещё до того, как открыла глаза, поняла, что Павла нет. Его половина кровати была холодной и ровной.

Осознание пришло чуть позже. Не сразу.

Глупость какая. Он ведь ушёл вчера вечером. Я сама достала дорожную сумку, сама сказала собирать вещи, сама стояла в прихожей, пока он обувался... но тело, видимо, жило по своему расписанию и восемнадцать лет брака отменять за одну ночь не собиралось.

Я протянула руку, провела ладонью по простыне, и тут же отдёрнула.

— Господи, Инна…

Зачем-то поправила подушку, потом вторую. Встала, дошла до ванной, и уже там обнаружила его бритву. Именно это оказалось хуже пустой кровати. Бритва стояла в стаканчике рядом с моей зубной щёткой, как стояла вчера, позавчера и последние бог знает сколько лет. Павел забрал одежду, зарядку, ноутбук, документы. А вот, бритву забыл.

Я взяла её двумя пальцами, задумчиво рассматривая. Хотела выбросить.

Нет, серьёзно. Уже открыла мусорное ведро. А потом представила, как он придёт за вещами и спросит: «А бритва где?»