Первой женой меня назвали на похоронах.

Не бывшей. Не второй.

Первой.

Я ещё улыбнулась, потому что восемнадцать лет была совершенно уверена, что у моего мужа жена одна.

Я!

А потом человек напротив побледнел и сказал:

— Простите. Я думал, вы давно развелись.

Но это было позже…

Утром я гладила Павлу рубашку.

— Инн, мы опаздываем.

— Не опаздываем.

— До выезда двадцать минут.

— Значит, успеваем.

Павел посмотрел время на телефоне, потом на меня.

— Я просто предупредил.

— Спасибо.

— Кофе будешь?

— Буду.

— Тогда я хотя бы не мешаю.

— Вот это правильное решение.

Он усмехнулся и ушёл на кухню.

Я ещё раз прошлась утюгом по воротнику и выключила его. Чёрную рубашку достала сама. На похороны хотелось хотя бы выглядеть нормально, хотя сама мысль об этом казалась какой-то неправильной. Начала собирать гладильную доску и поймала себя на совершенно неуместной мысли, что нужно купить новый чехол. Этот опять съехал с одного края, резинка растянулась, и ткань собиралась складками.

Глупость.

Сегодня хоронили Гену, а я думала о чехле для гладильной доски. Наверное, голова просто искала, за что зацепиться.

Две недели назад мы сидели у Гены со Светой на кухне. Он ругался с Павлом из-за угля для мангала, Света нарезала хлеб, я разбирала помидоры, а дети таскали сыр со стола, хотя детьми их уже давно можно было называть только по привычке.

А потом Гены не стало.

Вот так просто.

Я до сих пор не могла уложить это в голове.

— Инн, часы не видела?

Павел появился в дверях уже в рубашке и протянул мне кружку.

— Спасибо. На тумбочке.

— Нет там.

Я отпила кофе.

— Есть.

— Я смотрел.

— Паш.

— Что?

— На тумбочке.

Он исчез в спальне и через несколько секунд вернулся.

— Нет.

Я вздохнула, поставила кружку и пошла сама. Часы лежали на тумбочке, на самом виду.

Я взяла их и молча протянула Павлу. Он посмотрел сначала на часы, потом на меня.

— Ты их только что положила.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Несколько секунд он ещё пытался сохранить невозмутимое лицо, потом усмехнулся.

— Ладно. Один — ноль.

— Восемнадцать лет, Павел. Счёт давно неприличный.

— Просто я позволяю тебе выигрывать.

— Конечно, — фыркнула я и закатила глаза.

Он забрал часы, застегнул ремешок, а потом вдруг поймал меня за руку и притянул к себе.

— Иди сюда.

— Паш, рубашку помнёшь.

— Ты её уже погладила. Если что, исправишь.

— Очень удобно устроился.

— Восемнадцать лет тренировался.

Я хотела что-то ответить, но Павел уже поцеловал меня в висок, совсем привычно, мимоходом. Так, как целовал сотни раз до этого.

Я поправила ему воротник.

— Всё. Теперь не трогай.

— Есть, командир.

— Иди лучше кофе допей.

Улыбка у него исчезла так же быстро, как появилась.

— Свете вчера звонила?

— Вечером.

— Как она?

Я пожала плечами.

— Как она может быть, Паш?

Он опустил взгляд.

— Да.

Несколько секунд мы молчали.

Гена был его другом ещё до нашего знакомства. Иногда мне казалось, что Павел просто не до конца понимает, как теперь должно выглядеть его собственное завтра, если там больше не будет человека, которому он звонил по любой ерунде.

Я коснулась его руки.

— Поехали.

Он кивнул, но первым отпустил меня не сразу.

На кухне я допила уже остывающий кофе, пока Павел собирал со стола ключи и телефоны.

— Цветы в машине, — сказал он.

— Хорошо.

— Воду взяла?

Я похлопала ладонью по сумке.

— Здесь.

— Тогда всё.

Он подал мне пальто. Я надела его, а Павел, уже собравшийся выходить, вдруг вернулся к столу и взял пачку бумажных платков.

— Свете, — пояснил он, заметив мой взгляд.

— Положи мне в сумку.

Он расстегнул её, сунул упаковку внутрь и заодно забрал у меня сумку.

— Я сама понесу.

— Знаю.

— Тогда отдай.

— В машине отдам.

Я посмотрела на него.

— Тебе обязательно со мной спорить с утра?

— Это не спор. Это семейная традиция.

Я невольно улыбнулась.

— Пошли уже.

Павел открыл дверь и пропустил меня вперёд.

Это было самое обычное утро.

Наверное, поэтому я и запомнила его так хорошо.

***

Гену хоронили в четверг.

К концу сентября неожиданно вернулась жара. На кладбище люди мучились в тёмных костюмах и куртках, женщины то снимали пальто, то снова набрасывали их на плечи. Казалось неправильным, что над нами такое чистое небо. В такую погоду надо было ехать за город, ругаться из-за того, кто забыл мясо, и слушать, как Гена доказывает, что никто, кроме него, не умеет жарить шашлык.

Света стояла между сыновьями и держалась за локоть старшего. Я смотрела на неё и никак не могла привыкнуть к тому, что теперь про неё можно сказать «вдова».

Не вязалось это слово со Светой.

Она должна была сейчас ворчать на Гену, поправлять ему воротник, спрашивать, зачем он опять накупил столько мяса. А не стоять возле его гроба и кивать людям, которые подходили один за другим.

Павел почти всё время был рядом с ней и сыновьями. Помогал с венками, кому-то звонил, договаривался насчёт машин, несколько раз отходил с мужчинами в сторону.

Я не мешала.

Ему было тяжело.

Они с Геной дружили ещё до нашего знакомства, и временами мне казалось, что Гена знает моего мужа дольше и лучше, чем я. Когда восемнадцать лет назад Павел впервые привёл меня в их компанию, Гена потом целый вечер рассказывал, что спас друга от одинокой старости.

«Если бы я его тогда из дома не вытащил, он бы тебя вообще не встретил.»

«Я сам вышел», — возмущался Павел.

«Конечно. После семи звонков и угрозы приехать за тобой лично.»

Эту историю Гена повторял годами. На свадьбах, днях рождения, наших годовщинах.

На пятнадцать лет брака он поднял бокал и торжественно объявил:

«За единственную женщину, которая смогла сделать из Пашки приличного человека.»

Павел тогда спросил:

«А приличный человек — это тот, который тебя терпит?»

«Нет. Это тот, у которого хорошая жена.»

Все засмеялись, а я стукнула Гену своим бокалом. Сегодня эта история вспоминалась почему-то особенно ясно.

— Инн, вода есть?

Я повернулась, Света смотрела на меня.

— Есть.

Достала из сумки бутылку, открутила крышку и протянула ей. Она сделала несколько глотков.

— Оставь себе.

— Не надо, в машине есть.

— Свет…

— Инна, пожалуйста.

Я замолчала. Она вернула бутылку, а я только сжала её пальцы. Ничего говорить не стала. Что вообще можно сказать человеку, который утром проснулся в доме, где мужа больше никогда не будет?

После кладбища все поехали в кафе. Гена когда-то отмечал здесь пятидесятилетие, и Света сама выбрала это место для поминок. Народу оказалось больше, чем я ожидала. Столы сдвинули буквой «П», люди долго рассаживались, уступали места старшим, искали родственников, передавали друг другу тарелки. Многих я знала. Кого-то помнила по юбилеям и праздникам. Но хватало и совершенно незнакомых лиц.

Особенно со стороны отца Гены.

Там была какая-то старая семейная история, начавшаяся задолго до того, как мы с Павлом познакомились. Я никогда особенно в неё не лезла. Знала только, что много лет Гена почти не общался с частью отцовской родни, а потом с кем-то отношения понемногу восстановил. Света, насколько я понимала, близка с ними так и не стала. Поэтому я даже не пыталась разобраться, кто кому приходится.

Мы с Павлом сели рядом. Перед ним стояла полная тарелка, к которой он не притрагивался.