Всё тот же человек.

Мой муж.

Я знала эту походку, эти руки. Знала, что он терпеть не может заломы на рукавах и никогда не доедает укроп в супе. Знала, что после тяжёлого дня он сначала десять минут молчит, а потом начинает рассказывать всё сразу. Знала, как он спит, как злится, как смеётся, как болеет при простуде.

И не знала, почему в Новосельске меня считают его бывшей женой.

Эта мысль возвращалась, сколько бы я её ни отталкивала.

В какой-то момент я подняла глаза и увидела у противоположного края стола ту темноволосую женщину. Она разговаривала с пожилой парой, потом обняла женщину и отошла. Ничего необычного, родственница, наверное. С трудом отмахнулась от дурных мыслей и снова повернулась к Свете.

Ближе к вечеру люди начали расходиться. Света держалась уже из последних сил. Я помогла ей надеть пальто, поправила шарф.

— Завтра позвоню.

— Хорошо.

— Если не захочешь разговаривать, не бери трубку.

— Возьму.

Она обняла меня.

— Спасибо, что была.

У меня сжалось горло.

— Господи, Свет. За что ты меня благодаришь?

— За то, что была.

Я крепче прижала её к себе и ничего не ответила. Роман стоял рядом с её сумкой. Когда я отстранилась, он протянул Свете перчатки, потом посмотрел на меня.

— Доберётесь?

— Да.

— Хорошо.

Так спокойно говорит, будто мы не цапались пару часов назад. Меня это почему-то снова начало раздражать.

Павел помог Свете дойти до машины. Я подождала возле нашей. Когда он вернулся, протянул руку:

— Ключи давай.

— Я поведу.

— Инна.

— Я сказала, что сама поведу.

Он посмотрел на меня, но спорить не стал.

В машине я завела двигатель и положила руки на руль, но не поехала сразу.

Павел пристегнулся, и посмотрел на меня.

— Ну?

— Что?

— Мы дома хотели поговорить.

— Мы ещё не дома.

— Именно.

Я резко повернулась к нему.

— Один вопрос.

Он тяжело вздохнул.

— Инна…

— Один. И потом я поеду.

Павел молчал.

— Почему Кирилл считает, что мы развелись?

— Я не знаю, что ему там наговорили.

Я смотрела на него, он на меня. Павел не сразу понял, когда я вдруг задала вопрос. Наверное, я и сама не поняла, как спросила, лишь услышала себя, будто со стороны:

— Кто?

— Что? — часто заморгал он недоумевая.

— Кто ему наговорил?

Он отвёл глаза.

— Я неудачно выразился.

— Нет. Ты сказал «что ему наговорили». Не «что он придумал». Не «что он неправильно понял».

— Инна, я понятия не имею, откуда Кирилл это взял.

— Тогда почему ты с самого начала ведёшь себя так, будто прекрасно понимаешь, о чём он говорит?

Павел потёр ладонями лицо.

— Потому что понимаю, к чему всё это сейчас приведёт.

Мне стало холодно, хотя в машине было душно.

— К чему?

— Давай дома.

— Паша, у тебя кто-то есть?

Он замер, не вздрогнул, не отвернулся, просто перестал двигаться. И этого мгновения мне хватило, чтобы испугаться собственного вопроса.

Я тут же захотела забрать его обратно. Сказать, что это бред. Что я спросила от злости. Что Кирилл идиот, Павел идиот, я тоже сегодня не в себе, потому что мы похоронили друга.

Павел мог всё это закончить, всего лишь одним словом…

Нет.

Только он просто молчал. А я ждала.

Он посмотрел через лобовое стекло.

— Инна…

— Нет или да?

— Всё не так просто.

Я почувствовала тошноту и опустила стекло. С улицы ворвался холодный воздух.

— Господи.

— Инн…

— Не трогай меня.

Он и не трогал. Я закрыла глаза и несколько раз вдохнула.

«Всё не так просто».

Ненавижу эту фразу.

Её говорят, когда простого ответа не существует или когда простой ответ слишком страшный, чтобы произнести его вслух.

— Ты с кем-то спишь?

— Давай не здесь.

Я рассмеялась. На этот раз без всякого веселья.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Мы уже не на похоронах. Светы здесь нет. Романа тоже, слава богу. Кому теперь мешает мой вопрос?

Павел провёл ладонью по волосам.

— Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.

Я перестала дышать.

Не образно.

На несколько секунд действительно забыла вдохнуть.

— Узнала что?

Он молчал.

— Павел.

— У меня были отношения.

Слово «были» я услышала раньше всего остального. И сразу вцепилась в него.

— Были?

— Да.

— С кем?

Он отвернулся, а я смотрела на его профиль и вдруг вспомнила темноволосую женщину возле выхода.

Нет.

С чего я вообще…

— Кто она? — вырвался вопрос, прежде чем успела подумать.

Павел долго молчал, но потом произнёс:

— Алевтина.

Имя было совершенно чужим. Оно ничего мне не сказало. И почему-то именно это оказалось страшнее.

— Я её знаю?

— Нет.

— Она знает меня?

Павел не ответил. Я повернулась к нему всем корпусом.

— Паша. Она знает, что ты женат?

Он снова замолчал, отводя взгляд в сторону, после чего тихо произнёс:

— Да.

Я несколько секунд просто смотрела на него.

— Тогда почему Кирилл считает, что мы разведены?

Павел закрыл глаза. И впервые за весь этот день я увидела на его лице не раздражение.

Страх?!

— Что ты ей рассказал про меня?

Он открыл глаза.

— Инна, поехали домой.

— Что ты ей рассказал?

— Я всё объясню.

— Сейчас.

— Не здесь.

Я смотрела на него и никак не могла понять одного: почему именно этот вопрос оказался для него страшнее всех предыдущих.

Домой мы доехали почти молча.

Павел дважды начинал что-то говорить. Первый раз у светофора, когда загорелся красный и машина остановилась. Я даже почувствовала, как он повернул ко мне голову.

— Инн...

Я прибавила громкость радио. Не потому, что хотела слушать музыку. Я вообще не слышала, что там играло.

Второй раз он попробовал уже во дворе.

— Давай я...

— Не сейчас.

Больше он не пытался.

Мне нужно было сначала доехать.

Следить за дорогой. Пропустить женщину с коляской. Не забыть повернуть после магазина. Вписаться между двумя машинами у нашего подъезда, хотя сосед опять припарковался так, будто купил половину двора.

Простые вещи получались лучше мыслей.

Руки лежали на руле. Нога нажимала педали. Поворотник щёлкал.

Я всё ещё была собой.

Женщиной, которая умеет водить машину, знает дорогу домой и помнит, что в холодильнике почти закончилось молоко.

Стоило дать себе несколько свободных секунд, как внутри всплывало одно имя.

Алевтина.

Пока без лица. Просто чужое женское имя рядом с моим мужем.

«У меня были отношения»…

Были.

Я зацепилась за это слово ещё там.

Наверное, потому что человеку вообще свойственно хвататься за самое безболезненное объяснение, когда всё остальное слишком страшное.

Были — значит, закончились.

Когда-то.

Ошибка. Глупость. Командировка. Кризис среднего возраста. Пьяная ночь. Месяц. Два.

Что угодно, чему можно поставить дату окончания.

И его пауза, когда я спросила, что он рассказывал ей обо мне.

Я заглушила машину. Двигатель затих. Павел потянулся к ручке двери.

— Инн...

— Дома.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом устало кивнул. Будто это он устал. Почему-то именно эта мысль едва не заставила меня рассмеяться. Но я не рассмеялась.

Мы поднялись домой.

В квартире нас встретила Полина. Она сидела в прихожей на пуфе, согнувшись над кроссовками, и затягивала шнурки.

— Наконец-то. Я уже думала, вы там решили поселиться.

Я посмотрела на дочь и вдруг почувствовала такую острую нежность, что на секунду стало больнее, чем от всего услышанного сегодня.

Наша дочь.

Наша квартира.

Её куртка на крючке. Павловы ключи в вазочке. Мои туфли у стены.

Восемнадцать лет жизни не выглядели разрушенными.