— И самое противное, что я теперь даже не знаю, был ли он таким на самом деле.

Я пересела ближе и положила ладонь ей на спину.

— Поль, то, что он сделал, не отменяет всех ваших хороших дней.

— Но портит их, — возразила она.

И тут, к сожалению, спорить было не о чем.

— Да, — просто лишь сказала я. — Некоторые портит.

Она помолчала, потом уткнулась лбом мне в плечо.

— Я пока не могу его простить.

— Тогда не надо себя заставлять.

— А ты?

Вопрос застал меня врасплох.

— Что я?

— Ты его простила?

Я обняла дочь, погладила по волосам. Хотелось ответить как-нибудь правильно, по-взрослому, чтобы не прибавлять ей боли. Но Полина слишком хорошо знала меня.

— Нет, — сказала я. — Не простила.

Она крепче прижалась ко мне и шмыгнула носом.

— Я так и думала.

Мы посидели немного молча. Потом дочь выпрямилась, взяла телефон и начала печатать.

— Что пишешь?

— Что в воскресенье никуда не поеду. А с Мишей договорюсь отдельно.

— Через Алевтину?

Полина поморщилась.

— А через кого ещё, мам? Ему четыре года, собственного телефона пока нет.

— Поль, я ведь не… — не успела я договорить, что не против её общения с братом, как дочь меня перебила:

— Думаешь, мне нравится с ней общаться? Я вообще стараюсь лишний раз её не видеть. Но Миша-то здесь при чём? — она отложила телефон и сердито посмотрела на меня. — Я знаю, что она всё знала. И про тебя, и про меня. Четыре года знала! А теперь мне приходится ей писать, спрашивать, можно ли забрать брата погулять. Думаешь, это приятно?

Я покачала головой.

— Нет, солнышко. Не думаю.

— Вот и мне неприятно. Только Миша каждый раз так радуется, когда я прихожу… — Полина запнулась, нахмурилась. — Он же маленький, мам. Не понимает, почему всё так получилось. И я не хочу, чтобы однажды он решил, будто мне тоже не нужен.

Я придвинулась ближе и обняла дочь за плечи.

— Ты не обязана заставлять себя общаться с Алевтиной больше, чем необходимо.

— Я и не собираюсь. Мы с ней не подруги. Просто договариваемся, когда я могу увидеть Мишу. И всё.

Полина снова взяла телефон.

— А папе я сейчас напишу, что с братом буду общаться, но это не значит, что я готова делать вид, будто у нас одна большая счастливая семья.

— Только без грубостей, ладно?

— Мам, я умею разговаривать нормально!

— Особенно когда злишься.

— Ну ладно. Почти нормально.

Я невольно улыбнулась. Но когда дочь снова склонилась над телефоном, мне стало не до смеха. Взрослые натворили дел, а теперь моя пятнадцатилетняя девочка вынуждена разбираться в том, как любить младшего брата и при этом не предавать собственные чувства.

Она закончила сообщение, прочитала его ещё раз и отправила.

— Всё.

— Полегчало?

— Немного.

Полина поднялась, но возле двери задержалась.

— Мам?

— Да?

— Ты только не думай, что если я общаюсь с Мишей, то папу уже простила.

Я даже растерялась от услышанного, но сразу ответила:

— Я так и не думаю, Поль.

— И с Алевтиной у меня ничего общего нет. Кроме Миши.

— Я понимаю, родная. И тебе совершенно не нужно передо мной оправдываться.

Полина помолчала, потом подошла и крепко обняла меня.

— Просто не хочу, чтобы ты из-за этого расстраивалась.

— Я не расстраиваюсь, солнышко. Мне важно только одно, чтобы ты не заставляла себя делать то, чего не хочешь.

Она кивнула и ушла к себе, а я осталась за столом с документами. Сама не заметила, как сильно сжала ручку. На среднем пальце отпечаталась красная полоска. Разжала ладонь и положила ручку рядом с папкой.

Полина не обязана была выбирать между родителями. Но она уже сделала выбор в другом: не собиралась притворяться, будто ничего не случилось. И, наверное, мне стоило у неё этому поучиться.

***

На следующий день позвонил Павел. Я как раз разбирала бумаги для встречи с Михаилом Сергеевичем.

— Инна, ты случайно не помнишь, куда мы убрали договор на машину?

Я посмотрела на стопку документов.

— В синюю папку. Если его там нет, проверь комод.

— Проверял.

— Значит, плохо проверял.

Он помолчал.

— Ты сердишься?

— Я ищу документы, Паша. Давай обойдёмся без выяснения моего настроения.

— Ладно.

Я открыла нижний ящик шкафа. Там лежали старые гарантийные талоны, инструкции к технике и папка, которую Павел зачем-то подписал «Разное».

Ненавижу такие подписи.

«Разное» — это когда человек понятия не имеет, куда что положил, но хочет выглядеть организованным.

Я раскрыла папку, и договор нашёлся между гарантией на пылесос и чеком на микроволновку.

— Нашла, — чуть ли не воскликнула я от радости.

— И где был?

— В «Разном».

— А, точно.

Я прикрыла глаза.

— Паша, в следующий раз сам будешь искать свои бумаги.

— Инн, я же не специально… — обиженно проговорил он.

— Знаю. Просто теперь у тебя своя жизнь, а у меня своя. И давай хотя бы документы каждый будет хранить самостоятельно.

На другом конце провода стало тихо.

— Хорошо, — ответил он наконец.

Я положила договор на стол.

— Завтра в одиннадцать у Михаила Сергеевича. Не опаздывай.

— Помню.

Я уже собиралась закончить разговор, когда Павел спросил:

— Полина с тобой вчера говорила?

— Да.

— Я предложил прогуляться, но она отказалась ехать.

Вот абсолютно не было желания вмешиваться в отношения отца и дочери. Только Павел, будто делал всё наоборот.

— Я знаю, — чуть выдохнула я.

— Инн, я ведь просто хотел…

— Паша, она ведь тебе объяснила почему? — прервала я его не сдержавшись.

— Сказала, что не хочет.

— Ну, вот! Значит, ты услышал главное.

Он тяжело выдохнул.

— Я пытаюсь наладить с ней отношения.

Я снова вздохнула. Такое чувство, будто меня опять назначили посредником в переговорах, на которые я даже не соглашалась.

— А она пока не готова.

— И сколько это будет продолжаться?

Вопрос прозвучал не раздражённо, скорее растерянно. Но мне всё равно захотелось спросить, почему он считает, что кто-то обязан назвать ему срок.

— Не знаю.

— Ты могла бы с ней поговорить.

И тут, я будто онемела.

Вот действительно!

От такой наглости я даже на несколько секунд лишилась дара речи. Резко отодвинула стул, едва не опрокинув его.

Вот те на!

Разводимся, называется. А обязанности семейного переговорщика почему-то до сих пор числились за мной. Первым порывом было высказать Павлу всё, что я думаю о его замечательном предложении. Но вовремя прикусила язык, и лишь ответила:

— Уже поговорила.

— И?

— И выслушала её, Паш! А что ты предлагаешь? Заставить?!

Павел молчал.

— Она не запрещает тебе быть её отцом, — продолжила я. — Но ты не можешь требовать, чтобы она чувствовала себя рядом с тобой как прежде. Особенно сейчас.

— Я не требую.

— Тогда не торопи.

— Ты же понимаешь, что я её люблю?

Я посмотрела на договор, лежавший поверх свидетельства о браке.

— Понимаю, Паша. Только тебе придётся научиться доказывать это без моей помощи.

Я закончила разговор и в ярости отбросила телефон подальше. Потом несколько секунд сидела неподвижно, слушая тишину в квартире.

Раньше после такого звонка я обязательно пошла бы к Полине. Уговорила бы её не обижать папу, напомнила, что он старается, предложила хотя бы недолго с ним погулять.

И сделала бы это совершенно искренне.

Потому что мне всегда хотелось, чтобы дома все были довольны.

Теперь я впервые позволила себе не заниматься чужим примирением. Павел взрослый человек. Пусть сам разбирается с тем, что натворил.

***

На встречу к юристу я приехала за десять минут до назначенного времени. Павел уже ждал у входа, и увидев меня, шагнул навстречу, привычно протянув руку к папке.

— Давай понесу.

— Не надо.