Компания явно двигалась ко мне. Я от греха подальше поставил в сторонку свой контейнер гречки. Эви приготовила из самых обычных ингредиентов просто умопомрачительно вкусное блюдо. Последнее, чего я хотел — это потерять часть кулинарного шедевра.

Компания тем временем поравнялась со мной, и один из прихлебателей выступил вперёд. Заговорив с таким видом, будто бы делает мне одолжение.

— Слышь, смерд, тащи свою задницу отсюда, — с какой-то не соответствующей случаю напыщенностью произнёс он.

— А то что? — спокойно спросил я.

— А то и обидеть може…

Договорить шестёрка не успел, потому что я, повинуясь тюремному рефлексу, буквально выстрелил всем телом в его сторону. Мгновение, и я темечком ударил парню под дых. Он полетел назад.

Холодная ярость затопила меня. Я, восстановив равновесие, резко нагнулся, уворачиваясь от хука красавчика. Вогнал носок ботинка ему в пах, а потом, разгибаясь, встретил его лицо ударом кулака.

Тот повалился назад, тыкая в меня открытой рукой, видать, пытался что-то колдануть. Я резко ухватил его растопыренные пальцы и согнул к тыльной стороне ладони, с удовлетворением слыша хруст.

По чистому наитию ударил ногой по голове поднимавшегося шестёрку. Удар пришёлся чуть выше уха и парень грохнулся назад.

Тут же мне в голову прилетел довольно профессиональный удар. Лишь в последнюю секунду я смог уклониться, и кулак прошёл по касательной, буквально чиркнув мне над виском. Было больно, но основная энергия ушла впустую.

Я на автомате провёл двойку в корпус и отскочил. Парень сделал дальний выпад прямой рукой. Я поднырнул под удар, ухватил запястье и, используя энергию его движения, с разворотом перекинул его, впечатав головой в каменные плиты.

Рванул к тому, которого сшиб товарищем в начале схватки. Походу прописал ботинком первой шестёрке в челюсть.

Ещё один мажор, вскочив, уже принял стойку и попытался встретить меня ударом. Я резко повернулся, пропуская руку противника, и тут же ударил сбоку в голову. Он принял удар на блок и тоже выставил в мою сторону открытую кисть, растопырив пальцы.

Мне было неинтересно, зачем он это сделал, и я со всей дури врезал парню ногой по голени. Тот завыл, явно отвлёкшись, а я прописал ему с разворота локтем в челюсть. Он полетел на плиты.

А потом я получил удар в затылок. Больно! Только вот он отчегото получился слабым словно смазанным. Перед моим внутрениим взором появилась надпись:

Физический урон залокирован

Я развернулся и впечатал кулак в подбородок, не ожидавшему такого развития событий парню. Тот полетел назад.

Меня всего трясло. Я оглянулся, ища взглядом врагов и найдя, прописал ногой в корпус, тому, которого уработал четвёртым. Ярость постепенно покидала меня. Я двинулся к скамейке, подхватил с неё контейнер и термос с чаем, а затем пошёл к лестнице.

Честно говоря, я не сразу понял, что вообще случилось, лишь потом до меня дошло. Тот старый я сейчас вышел на первый план, и мои каторжные рефлексы работали на полную. За такие слова в Медногорске сразу убивали.

Стараясь восстановить дыхание, я не спеша шёл по дорожке. Меня всего трясло. Я словно бы снова на мгновение оказался в тёмных, сырых проходах каторги для одарённых.

Повернувшись, я увидел, что за мной по плитам тянулась цепочка кровавых следов. Противники с трудом поднимались. Спустившись по лестнице, я принялся вытирать ботинки о траву. Вот уроды! Появилось во мне глухое раздражение, какой день испортили…

Я двинулся обратно в аудиторию. Проверил голову. Под волосами над виском нашлась узкая рана, явно от удара. Кровь, правда, почти сразу остановилась, как часто бываетв таких случаях.

Уже в корпусе я направился в туалет и, как мог, умылся. Двое студентов, попавшихся мне по дороге, шарахнулись, словно я прокажённый. Да и ладно. Наверное, сейчас я смотрелся несколько менее добродушно, чем обычно.

Войдя в аудиторию, я удостоился удивлённого взгляда сударыни Демидовой, быстро перешедшего на мой контейнер с едой. Голова болела, саднили сбитые костяшки.

Почему-то тянуло бок. Я проверил — вроде целый. Рукав пиджака оказался разорван, а узел галстука съехал на сторону. Я поправил его и двинулся к своему месту.

Сел, поставил на стол харчи и сразу же поймал голодный взгляд соседки. Молча вытащил ложку, протёр её спиртом и вместе с контейнером протянул Татьяне Николаевне.

Та потупилась. Молча взяла протянутое, открыла и стала есть. Не прошло и пары секунд, как в аудиторию буквально влетела Адель Мышкина собственной персоной. Она быстро подошла к нам. Бухнулась на стул за парту впереди нас, и началось…

— Опять подрался?

— Да, — проскрипел я.

— Какого… ты делаешь, — резко спросила она.

— Я не аристократ, — холодно ответил я, — но есть слова, за которые убивают. Я сдержался. Потому эти петухи остались живы, — я почувствовал, как холодная ярость вновь наполняет всё моё существо.

Адель воззрилась на меня. Взгляд у неё был такой тяжёлый, что мог бы придавить десятерых. Я постарался ответить ей тем же. Тут Татьяна Николаевна вдруг спросила:

— Кто это приготовила? Она не человек! — в голосе её звучало самое настоящее потрясение.

— Вы их ещё встретите, — чуть расслабившись, проскрипел я, — и вряд ли вам понравится эта встреча.

Я ни секунды не лукавил. Эльфы прибавлялись в замке не по дням, а по часам, и, честно говоря, выносить эту компанию было всё трудней. При этом сами они на однообразные приколы никогда не обижались.

Более того, я узнал, что большинство бесчинств Лины принадлежали той же опере. Просто тупое эльфийское чувство юмора. Она оказалась искренне напугана тем, что мне они не понравились. Ей, как ни странно, это было реально неприятно.

В порядке троллинга третьего дня ей поменяли цифру в отчётности и дотошная эльфийка пару суток без отдыха искала пропажу, пока ей не сказали о приколе.

И что же вы думаете? Она залилась самым весёлым смехом и, не прекращая хохотать, завалилась к нам с Эви. Та, услышав её рассказ, тоже веселилась от души.

Вообще, замок стремительно преображался. Над воротами весьма искусно вырезали надпись на трёх языках. По-русски там было написано «Чертополошье». На других что-то типа того.

Эльфы устроили конкурс названий. Все они, так или иначе, касались моего имени. Предлагали, к примеру, «чертополоховку», «подколючье», «шиповье» и, конечно же, наиболее понравившиеся всем «репьищи». Последний вариант — с возмущением забраковал я, как перекликающийся с названием деревни под Лугой.

Ну, хорошо, хорошо, он, и правда, был лучшим! Но нетрудно догадаться во, чтобы переделали его уже к концу дня.

Во дворе замка установили вылепленный из глины чертополох, в котором невероятным образом угадывались мои черты. Единственным, кого не доставали, был иеромонах Теофил.

К слуге Ауле́ или Живому Огню все относились предельно серьёзно. Тот уже успел организовать катехизацию и планировал после неё крестить эльфов. Самое интересное, что те не имели ничего против. Более того, они уже полным ходом обустраивали домовую церковь.

Он, кстати, очень серьёзно отнёсся к словам Мурки и не успокоился, до того как Эви не сказала ему: «Мы пока что просто соседи», при этом акцент был сделан на первых словах.

Вообще, жизнь в замке налаживалась, ремонт основного здания практически закончили и теперь занимались стенами. Но это ещё не всё — у эльфов имелось нечто вроде радиостанции.

Как и полагается, работала ей миловидная эльфийка. Когда её привели, из одежды на ней были только два куска бересты, зато за спиной висел самодельный струнный инструмент. На следующий же день после прибытия, она забралась на крышу основного здания, устроила там себе нечто вроде шатра и принялась петь.

Не зная новостей, Эльвинь, так звали радиостанцию, исполняла нестареющую эльфийскую классику, но уже работала над «Песнью о плотоядном репье» и «Песнью о безумном глиняном воине». Это, если что, о Прохоре Фёдоровиче, он уже шёл на поправку, но на службу из Александро-Невской лавры его пока не отпускали.