Сербан не отставал. Брат лихо пришпорил своего жеребца, и они вместе со свистом вылетели из дворцовых ворот, нагоняя уходящий отряд.

Кавалькада Петра Алексеевича двигалась ходко. Рита с Сербаном на полном скаку вклинились в середину строя, взметнув облако грязных брызг и талого снега. Первым среди гвардейских мундиров её заметил Иван Одоевский. Романтичный паж едва не выронил хлыст, его глаза округлились, и он шокированно выдохнул:

— Мария Дмитриевна?! Боже правый... Извольте сказать, что приключилось с вашей каретой?

Рита решила игнорировать подобные возгласы и расспросы, поэтому лишь едва заметно кивнула головой, продолжая сидеть с безупречно прямой, несгибаемой спиной. Она демонстрировала всему преображенскому корпусу абсолютное спокойствие, пусть в реальности этого и не ощущала. По кавалькаде мелких гвардейцев и офицеров пронёсся шёпот и возмущённый ропот. Конечно, ведь никто отродясь не видел, чтобы благородная фрейлина скакала по-мужски в военный лагерь. Да, что говорить о фрейлина — ни одна женщина на их веку не могла себя повести подобным образом.

В самом начале колонны, услышав этот нарастающий гул, в седле круто обернулся Иван Долгоруков.

Парень замер, точно громом поражённый. Его исхудавшее бледное лицо, на котором ещё вчера застыла страшная маска взрослого оледенения, в один миг дрогнуло. Иван был неожиданно и по-настоящему сражён её свободой, её дикой, невиданной для этого века независимостью. Глаза его сверкнули, а щёки обожгло румянцем, который впрочем тут же схлынул от смертельного испуга за потерю ею репутации. Он прекрасно осознавал, что Мария одним этим выездом ставит свою шею под топор царского гнева. Рита не смотрела на него, лишь мазнув по нему взглядом и уводя его в сторону. Тогда-то Иван догадался, что всё это безумие затеяно ею вовсе не ради прогулки — Мария ехала в лагерь преображенцев, чтобы защитить своего подопечного Петра от грядущей попойки и дурного влияния гвардейцев. Как и всегда, она готова была противостоять ему и всему прочему окружению.

Иван судорожно перехватил ртом воздух, что-то быстро и тихо шепнул удивлённому великому князю и решительно направил своего вороного коня обратно по кавалерийскому строю, пробиваясь к ней.

Он осадил жеребца вплотную к её гнедой кобыле, блокируя Риту от чужих взглядов своим широким гвардейским плечом. Иван стойко удерживал прямую спину, ни на вершок не прикоснувшись к её одеждам, но Рита чётко приметила, как мелко задрожали его пальцы на поводьях, а кадык судорожно дёрнулся на шее. Вопреки всему, Иван заговорил с ней максимально почтительно, не позволяя себе ни капли прежней гвардейской дерзости или упрёков.

— Мария Дмитриевна, извольте выслушать... — тихо произнёс он, как-то немного испуганно заглядывая ей в глаза. — Зачем вы решились на этот выезд? Весь двор нынче же грязью вас растопчет за подобное непослушание престолу. Остерман и Меншиков не простят вам этого лагеря... Позвольте мне увести вашего коня обратно, пока кавалькада не ушла далеко от заставы.

Рита взглянула на Ивана вызывающе и задрала кверху нос. Сердце её предательски зашлось в рваном ритме от его близости, но голос прозвучал абсолютно спокойно, будто это не она тут сейчас иррационально задрожала при виде любовника. Впрочем Рита не собиралась грубить ему после вчерашней утренней клятвы, но и разъяснять свои истинные цели она не стала.

— Извольте оставить ваши опасения, Иван Алексеевич. Мои шаги, сие моё личное решение, и менять его я не намерена. Двор волен шептаться о чём угодно, а престол нынче ждёт нас в лагере. Править надобно вперёд.

Иван судорожно сглотнул, лицо его побелело ещё сильнее, а в светлых голубых глазах проступило какое-то благоговение. Он протянул руку, его пальцы заметно задрожали, когда он бережно перехватил у неё кожаные поводья кобылы. Удерживая её лошадь подле своего седла, Иван послушно повёл её вперёд, к самому началу колонны, защищая Риту своим телом от ропота офицеров и бережно доставляя к великому князю Петру Алексеевичу.

Когда Иван вывел её кобылу в начало строя, цесаревич резво придержал своего коня, вынуждая всю колонну замедлить ход. Его глаза округлились от полнейшего детского шока. Мальчик переводил ошарашенный взгляд с растрёпанных тёмных волос Риты на её рваные по швам нижние юбки, силясь осознать, как благородная фрейлина его сестры превратилась в лихого кавалерийского наездника.

— Мария Дмитриевна! — звонко, на весь тракт воскликнул Пётр, подаваясь вперёд в седле. — Да что с вами приключилось?! Отчего вы в таком виде? Зачем вы здесь, подле моих гвардейцев? И что... что с вашей одеждой, бог мой?! Вы её нешто со злости в клочья изрезали?

Встречный ветер нещадно трепал распущенные волосы Риты, забивая рот холодной мартовской влагой, но напор так и остался. И как бы ей не хотелось высказать мальчику всю правду, что она пошла на этот позорный репутационный суицид только ради него, что она мчится в этот лагерь, дабы закрыть его своей грудью от гвардейских полковых бочек и не позволить конокрадам сломить его здоровье сивухой делать этого категорически было нельзя.

Рита вовремя прикусила язык, ведь скажи она это сейчас, как одиннадцатилетний престолонаследник мгновенно взвился бы на дыбы, принялся бы топать ногами и истошно кричать на весь тракт свою излюбленную в последнее время фразу: «Не мать ты мне, Мария, чтобы указы свои ставить и за руку караулить!» Сорвал бы выезд, дорвался бы до бочек назло, и вся её тайная защита полетела бы к чёрту.

Рита бросила короткий, хлёсткий взгляд на Ивана Долгорукова. Гоф-юнкер ехал чуть поодаль, вытянувшись в струну и подчёркнуто не смотрел в её сторону, упрямо вглядываясь в гриву своего вороного коня.

— Извольте не гневаться, ваше высочество, — ровно и так, чтобы слышал весь авангард, произнесла Рита. — Я решилась на сей марш исключительно из-за Ивана Алексеевича. Князь Долгоруков так горячо и почтительно просил меня нынче утром уважить своим присутствием загородный лагерь преображенцев, что я просто не смогла отказать его верной клятве. А юбки... юбки лишь мешали исполнить волю вашего фаворита.

Иван от этих слов едва с коня не рухнул. Парень со свистом перехватил ртом воздух, его пальцы в гвардейской перчатке так яростно рванули поводья, что вороной жеребец испуганно взвился на дыбы. Бледные щёки Долгорукова в один миг залило густым, пунцовым румянцем стыда и шока. Он ошалело вскинул на неё свои безумные голубые глаза, задыхаясь от её наглой лжи. Да, Рита намеренно на глазах у великого князя сделала его единственной причиной своего бесстыдного девичьего бунта!

Пётр Алексеевич растерянно моргнул, переводя взгляд на пунцового фаворита, и удивлённо протянул:

— Ваня?.. Так это ты её выписал?! Да как же ты...

Договорить ему не дал Сербан. Брат, который увязался за Ритой по правому флангу, лихо подкатил на своём гнедом жеребце к самому седлу цесаревича. Преображенец оглушительно, во весь голос заржал на весь мартовский тракт, хлёстко хлопнув себя хлыстом по ботфорту.

— Охо-хо, ваше высочество! Ну каков Ванька, а?! Истинно баю, кавалер версальской выучки! Тайком от Сената фрейлин в лагерь заманивает, юбки им режет, клятвы на паркете приносит! Ну, Долгоруков, ну удружил полку! Теперь преображенцы над твоей присягой до самых крещенских морозов хохотать будут!