— Извольте затаить дыхание, — объявила Рита, принимая роль ведущего. — В Петербурге наступает глухая ночь. Город засыпает. Все честные министры и вельможи закрывают глаза. Не подсматривать, господа, гвардейская честь на кону!

За столом воцарилась звенящая тишина. Мальчишки зажмурились, некоторые повтягивали головы в плечи. Пётр Алексеевич для верности зажал глаза обеими ладонями, смешно сопя носом.

— Тайные Заговорщики открывают глаза и беззвучно узнают друг друга, — тихо вымолвила Рита.

В полумраке залы послышался едва уловимый шорох. Глаза открыли Сербан, Пётр Чернышёв и... долговязый Воронцов. Рита удержала лицо, чтобы не выдать удивления. Воронцов, этот нескладный подросток, презирающий девиц, посмотрел на Сербана с таким жёстким, недетским расчётом, что сразу стало ясно: парень ухватил суть игры на лету. Сербан глазами указал на Ивана Одоевского. Чернышёв согласно кивнул. Воронцов упрямо сжал кулак, одобряя казнь.

— Заговорщики договорились и закрывают глаза, — скомандовала Рита. — В Санкт-Петербурге наступает утро! В Сенате бьют барабаны, все открывают лики!

Мальчишки шумно выдохнули, захлопали глазами, озираясь. Николай Корф дёрнулся, нервно поправляя манжет кафтана.

— Утро принесло страшную весть, — зловещим шёпотом объявила Рита. — В Малой галерее дворца найдено тело честного министра Одоевского. Иван, извольте сдать карту, вы казнены в сию ночь. Речи вести вам более не дозволено.

Одоевский побледнел, обиженно швырнул свой пергамент на сукно и вскинул руки.

— Да как же так?! Кто?! За что меня в первую же ночь на плаху?! Я же истинный слуга престола был, только про девичьи мысли спросил!

— Молчите, Иван, мёртвые в Сенате не голосуют, — осадил его Антиох, увлечённо подаваясь вперёд. — Извольте, господа, открывать дебаты. Кто мыслит, у кого руки в крови?

За столом мгновенно вспыхнул горячий спор. Шереметьев, красивый и собранный мальчик, внимательно обвёл взглядом соседей и веско произнёс:

— Я мыслю, сие Прозоровский сотворил! Иван весь вечер у камина крутился, зубы нам заговаривал про новые мундиры, а сам косился на тёзку своего, Одоевского. Слишком уж лицо у него весёлое для честного вельможи, когда в городе убийства вершатся!

Иван Прозоровский резво подскочил на стуле, шпоры его гвардейских сапог хлёстко звякнули по паркету.

— Да бог с тобой, Пётр! Какое убийство?! Я чист! А вот ты сам, Шереметьев, подозрительно притих. Кто громче всех кричит «держи вора», тот сам заговорщиком и оказывается! Великий князь, изволь рассудить, он на меня напраслину возводит!

Пётр Алексеевич стукнул кулаком по столу, упиваясь игрой.

— Прозоровский правду бает! Шереметьев слишком хитро щурится, точно Меншиков на Сенате! На плаху его!

Мальчишки спорили яростно, перебивая друг друга, их юношеский максимализм выплескивался наружу бурным потоком. Они учились защищаться, выстраивать логику и распознавать ложь по мимике и жестам.

— Тише, господа, тише, — улыбнулась Рита, перехватывая инициативу. — Слово имеет наш лифляндский гость. Николай, что скажете вы?

Николай Корф вздрогнул, когда все взгляды скрестились на нём. Он пунцово покраснел, но упрямо выпрямил спину и заговорил на сильно ломаном русском, обращаясь к Рите.

— Я... я думать, Михаил Воронцов есть заговорщик. Он сидеть очень тихо. Его лицо смотреть как злой коршун. Он не говорить ни слова. Честный министр так не молчать!

Воронцов медленно повернул к нему свою нескладную голову. Его колючий, упрямый взгляд приковался к лифляндцу.

— А мне, Корф, пустой трёп без надобности. Я молчу, оттого что дела престола мыслю. А ты сам отчего так дрожишь? Рубаха мокрая, пуговицу оторвал... Нешто страшно, что Тайный сыск тебя за шиворот поймает? Мария Дмитриевна, я против Корфа голосую! Немец путает нас, лазутчик он!

— Нет, Воронцов, тут ты крутишь! — напористо выкрикнул Мишель, стукнув кулаком по столу. — Я за Николая заступлюсь! На плаху Воронцова! Меншиков, ты чего молчишь, поддакивай давай!

Саша Меншиков лишь строго, по-отцовски хмыкнул, удерживая каменную маску взрослого.

— Воронцов подозрителен. Голосую против него.

— Извольте голосовать, господа, — объявила Рита, сдерживая смех от их бурного азарта. — Кто за то, чтобы казнить Михаила Воронцова?

Большинство рук со стуком взметнулось вверх. Воронцов лишь пренебрежительно фыркнул, упрямо вскинул подбородок и с холодным спокойствием перевернул свою карту на сукно:

— Извольте радоваться, господа дураки. Вы угадали. Я истинно заговорщик. Глупо вы меня вычислили, но теперь Тайный сыск остался без подсказок, и оставшиеся сообщники престол без труда порежут.

За столом пронёсся испуганный, грохочущий вздох, тут же перешедший в громкий смех Сербана, который победно похлопал Воронцова по плечу. Мальчишки растерянно переглянулись, осознав, как воеводский сын удержал удар.

— Город снова засыпает, — проговорила Рита, уводя их в следующий круг. — Наступает вторая ночь. Заговорщики ликуют...

Маховик их тайного союза на Миллионной крутился на полную мощь, стирая барьеры и выковывая из этих робких недорослей монолитную силу.

Игра завершилась, и возбуждённый гомон за столом постепенно уступил место чинному звону фарфоровых тарелок. Лакеи внесли тяжёлые супницы с наваристой ухой и блюда с запечённой невской рыбой.

За столом воцарилась спокойная, домашняя атмосфера ужина. Великий князь, напрочь забыв о своей недавней царственной выправке, увлечённо уплетал пирог с визигой. Новички тоже понемногу оттаивали. Долговязому Михаилу Воронцову Сербан лично подложил самый жирный кусок рыбы, отчего нескладный мальчишка наконец перестал смотреть на всех волком, а лифляндец Николай Корф увлечённо шептался с Антиохом на французском. Голицын весело переглядывался с Прозоровским, а Меншиков-младший сидел со строгим, собранным лицом, но рыбу ел с явным аппетитом.

Рита расположилась во главе стола, медленно прихлёбывая горячий взвар. Подол её тёмного шерстяного платья уже полностью высох, но ступни всё ещё глухо побаливали после долгого пути. Она спокойно и даже несколько лениво размышляла к кому бы из мальчишек в карету напроситься после ужина, чтобы не плестись обратно во дворец поздно вечером и по холоду пешком. Разумеется, никто из ребят не видел, как она шла на Миллионную своими силами, они приехали гораздо позже, поэтому надо было придумать какую-то благовидную причину подобной просьбы. Но, как назло, ничего эдакого в голову не приходило.

Тишину прервал Иван Прозоровский, который чинно отложил приборы и обратился к ней с искренним любопытством.

— Мария Дмитриевна, а новая забава ваша? «Тайный сыск» сей… Что она должна была проверить в нас? Нешто в ней скрыт глубокий министерский смысл? Ведь заставили же вы нас друг другу в зубы заглядывать и ложь по каплям выцеживать. Зачем нам сие?

Рита опустила чашку и обвела притихший стол долгим взглядом:

— Игра сия, господа, проверяет не память, а ваше умение держать лицо, когда престол под вами шатается. Настоящий государь или министр обязан видеть, кто улыбается ему в глаза, а за спиной уже точит топор. Вы должны учиться распознавать фальшь по малейшему движению пальцев и испуганному взгляду. Сегодня вы бездумно отправили на плаху честного вельможу, поддавшись крикам заговорщиков. При дворе такая ошибка будет стоить вам не пергаментной карты, а собственной головы и чести всего рода. Извольте думать, прежде чем рубить с плеча.