Она лениво перебирала в памяти события бурной ночи, размышляя над тем, как именно Ивану с маленьким Петром удалось разогнать упрямых лакеев и нянек возле постели Марфы. Пётр ведь ещё не был царём, всего лишь малолетним великим князем. Но его гневный мальчишеский окрик и гвардейское упрямство Ивана заставили слуг Александра Долгорукова дрогнуть и отпереть дубовые засовы. Великая княжна Наталья Алексеевна осталась в своём крыле, чтобы не навлекать лишний гнев Меншикова, так что в душные покои больной девочки Рита заходила одна.

Вчерашний штурм принёс свои плоды. Рита действовала быстро и хладнокровно. Она вылила ртутную микстуру в окно прямо на глазах немецкого лекаря, заварила принесённые сухие травы и поила Марфу буквально по каплям. Ей пришлось несколько часов прикладывать к пылающему лбу малышки холодные компрессы с ледяной водой.

Чудо, замешанное на трезвом расчёте, свершилось ближе к рассвету. Жар наконец сошёл, дыхание очистилось, и измученная девочка затихла, доверчиво прижавшись всем своим маленьким, худеньким тельцем к Ритиному боку. В эту секунду Рита ощутила такую всепоглощающую, глухую и острую любовь к этому чужому ребёнку, словно Марфа была её собственной дочерью. Она смотрела на спящую малышку с такой бесконечной, щемящей нежностью, что Иван, неподвижно стоявший на часах у самых дверей, внезапно шумно перехватил ртом воздух, ловя настоящее удушье. Рита мельком заметила, как дрогнули его плечи.

Парень смотрел на неё из полумрака коридора и задыхался от страшной мысли, что точно так же, с такой же святой материнской нежностью Мария могла бы смотреть на их собственного ребёнка, которого так безжалостно убил его отец. Этот упрямый преображенский гвардеец едва сдерживал наворачивающиеся на глаза слёзы бессильной ярости на собственного родителя и от невозможности впредь держать в объятиях любимую женщину.

Рита же полностью погрузилась в заботу о малышке, и даже не обратила на это внимание. Она сейчас понимала только одно, что Марфу ещё лечить и лечить, болезнь из неё до конца не вышла, но уже одно то, что девочке стало значительно лучше, приносило облегчение. Долгоруковские няньки и служанки, испуганно жавшиеся по углам каморки, при виде такого быстрого исцеления принялись неистово креститься. Бабы со страхом шушукались между собой, что княжна Кантемир — верно ведьма, раз смогла заговорить лютую лихорадку своими молдавскими зельями без всяких калёных банок. Сам Александр Долгоруков под утро в покои не заявлялся — вместо него пришла его жена, но та не была матерью девочки, посему довольно быстро скрылась за дверями, не решив ничего сказать Рите.

И вот сейчас, размышляя над всем случившимся, Маргарита пришла к неутешительному выводу:

«Травы в секретере почти на исходе. Чтобы поднять Марфу на ноги, мне нужны сильные коренья. Надо немедленно собираться в город, в Главную аптеку в Немецкой слободе, пока лакеи Александра Григорьевича снова не заперли двери».

Она решительно поднялась с постели, поджав губы. Предстоял долгий субботний день. А ещё и салон на Миллионной никто не отменял. Рита махнула Акулине, чтобы та тоже спешно собиралась ехать с ней. Список трав был составлен на скорую руку, и теперь она уже могла довольно бегло и почти без ошибок писать на барочном русском.

Рита засуетилась. Она быстро натянула плотные замшевые сапоги, набросила на плечи тяжёлую, подбитую мехом бархатную шубку и решительно вышла из парадных дверей Зимнего дворца. Морозный мартовский воздух мгновенно ударил в лицо. Ветер кружил над Невой редкую ледяную крупу, но на уличных мостках уже лежала серая жидкая грязь, перемешанная с колотым льдом. Рита твёрдым взглядом окинула двор, высматривая среди стоявших у подъезда экипажей тяжёлую лакированную карету Кантемиров.

Однако на её привычном месте у коновязи стоял лишь незнакомый чужой возок. Настоящего семейного выезда нигде не было видно.

Рита нахмурилась и быстро сошла по мокрым ступеням крыльца на подтаявшую землю. Возле Каретного приказа, прямо у коновязей, чинно прохаживался дежурный гоф-фурьер, отмечая в своей кожаной ведомости прибывающие экипажи. Рита направилась прямиком к нему.

— Любезный, изволь сказать, отчего кареты князей Кантемиров до сих пор нет у подъезда? Лакей Прохор получал мой утренний приказ?

Пожилой фурьер испуганно вскинул глаза, мгновенно стянул с головы треуголку и низко склонился перед фрейлиной престола. В его движениях сквозила крайняя неловкость, он замялся, переминаясь с ноги на ногу топча сырую землю.

— Княжна Мария Дмитриевна... Извольте не гневаться на старого слугу, но кареты вашей нынче во дворце не будет. Ещё на рассвете от старшего из ваших братьев, князя Матвея Дмитриевича, нарочный курьер примчался. Привёз строжайшую записку. Князь Матвей велел ваш личный экипаж немедля вернуть на подворье, а лошадей распрячь.

Рита на секунду замерла. Внутри поднялась глухая ярость, но она заставила себя удержать лицо.

«Ну и гады! — мысленно процедила она, до хруста в челюсти сжимая зубы от гнева. — Мелкие, мстительные твари! Матвей с Константином решили устроить мне домашний арест! Решили, что если они заберут карету, которую сами же и содержали на отцовские деньги, то я на коленях к ним приползу прощение вымаливать?! Как бы не так! Хрен вы меня сломаете, боярские недоноски, хоть вы и младше меня на несколько лет, а спеси как у царей!»

Братья отобрали экипаж, лишая её привычного удобства. Денег с собой Рита не брала вовсе, рассчитывая на кучеров, и в карманах шубки было пусто. Но добираться в Немецкую слободу, а потом и до Миллионной улицы теперь придётся своими силами. Рита подозвала Акулину, передала ей список для аптеки, строго наказав не отступать и добиться, чтобы все целебные травы выдали под расписку князей Кантемиров.

Как только служанка скрылась за воротами, Рита вскинула подбородок, глядя на серую, сизую взвесь мартовского Петербурга, и приняла единственное возможное решение. Раз карету отобрали, то она дойдёт сама.

Она круто повернулась, взметнув полы тяжёлой шубы, и твёрдым шагом направилась прямиком к дворцовым воротам. Рита Ланская совершит этот леденящий пеший марш через половину города сама. Она пойдёт пешком прямо по жидкой мартовской грязи, по мокрым, скользким мосткам и подтаявшему снегу во что бы то ни стало. Она не побежит жаловаться или вымаливать себе средства передвижения.

Рита вышла за дворцовые ворота, и мартовский Петербург тут же встретил её хлёстким, пронизывающим до костей ветром с Невы. Расстояние от Зимнего дворца до нужной точки на Миллионной улице было небольшим, но Рита совершенно не учла суровые реалии зимне-весенних особенностей эпохи. На ней было тяжёлое зимнее платье с фижмами, подбитая мехом шубка и легкие замшевые сапожки на тонких каблуках. Под ногами расстилалась серая петербургская жижа. Жидкая грязь и подтаявший снег мгновенно напитали шёлк подола, утяжеляя платье на добрый пуд. Тонкие каблуки скользили и разъезжались по мокрым доскам деревянной мостовой. Корсет нещадно сдавливал лёгкие, холодный воздух обжигал горло при каждом вдохе, вызывая лающий кашель. Она злилась на весь этот дикарский век и на собственных братьев, но упрямо шагала вперёд. Для редких прохожих и караульных гвардейцев одинокая знатная дама, бредущая пешком по мартовскому месиву, казалась диким, невиданным зрелищем и кулуарным позором.