Пётр глухо, обиженно сопел ноздрями, но логика взрослой женщины подействовала на него отрезвляюще. Страх лишиться охоты и свободы перед Меншиковым быстро унял его пубертатный пыл.

— И что мне делать нынче? — тихо, с покорной неохотой спросил он.

— Этот танец завершится, вы отведёте меня к брату, — продиктовала Рита. — А на следующий полонез вы лично, при всем дворе, пригласите Марию Меншикову. Извольте улыбаться ей, подать руку и показать светлейшему, что вы остыли и покорились воле царицы. Сие спасёт и меня, и вашу свободу. Пообещайте мне, ваше высочество.

Пётр тяжело вздохнул, но упрямо кивнул головой:

— Обещаю, Мария Дмитриевна. Я взрослый. Я сдюжу.

Музыка полонеза плавно стихла. Великий князь, строго следуя её уроку, чинно довёл Риту до анфилады и с безупречным поклоном передал её в руки Сербана. Рита с облегчением перевела дыхание, глядя, как одиннадцатилетний мальчик развернулся и твёрдым шагом направился через залу прямо к бледной, растерянной Марии Меншиковой. Когда Пётр при всём дворе отвесил дочери диктатора поклон и увлёк её на следующий танец, по рядам сенаторов пронёсся видимый выдох облегчения. Меншиков заметно расслабил челюсти, а Остерман снова уткнулся в свои бумаги.

Сербан, стоявший рядом каменной скалой, наклонился к её уху и ядовито, с наглым гвардейским смешком выдал очередную колкость.

— Ну и ведьма же ты, Машка. Мальчишку вокруг пальца обвела за один тур! Сам царь будущий у тебя на побегушках пляшет. Смотри только, как бы Лёвенвольде из своего угла тебя взглядом не испепелил, он от этой вашей беседы чуть эфес шпаги не сломал.

— Чуть не сдохла, — едва слышно выдохнула Рита, чувствуя, как под шёлком платья спина покрывается липким потом.

Она смотрела на кружащегося в танце Петра и думала о последствиях. Первую грозу ей удалось отвести от себя этой хитрой уловкой, Меншиков временно успокоен, но игра на выживание становилась всё более вязкой и опасной. И вряд ли полудержавный властелин оставит эту выходку цесаревича без внимания. И надо же было мальчишке подойти именно к ней.

Музыка нового танца покатилась по зале хлёсткими, быстрыми пассажами скрипок. Рита сделала шаг к анфиладе, намереваясь укрыться в тени портьер, но дорогу ей мягко преградил первый кавалер. Четырнадцатилетний Пётр Чернышёв, ладно скроенный паж из её салона, изящно взметнул руку в приглашении. Как бы ей не хотелось избежать сейчас этого танца, но по правилам бального этикета в данный момент она была лишена права выбора.

Рита вложила пальцы в его ладонь, уходя в круг, и пытаясь вспомнить все такты и па, которым её обучала Наталья Алексеевна. Чернышёв между тем проявил почти агрессивную попытку флиртовать. Он манерно вскинул подбородок, заглядывая ей в глаза с напускной гвардейской удалью, но голос его выдавал юношескую спесь.

— Вы нынче затмили всех фрейлин, Мария Дмитриевна, — вкрадчиво прошептал он, увлекая её в плавный поворот. — Весь куртаг только и смотрит на ваш тёмный шёлк.

Рита вежливо улыбалась, а сама внезапно ощутила, как по спине снова волной прокатились холодные мурашки. Сквозь кружение пар она поймала на себе десятки тяжёлых взглядов. Старые, высокородные аристократы у стен брезгливо кривили губы, шепчась за её спиной, но страшнее всего было смотреть на трон. Меншиков и государыня сверлили её глазами с такой леденящей злостью, словно прямо здесь выносили Кантемирам смертный приговор. Рита испугалась по-настоящему. Дышать в корсете стало удушливо, страх стиснул горло. Но Чернышёв, заметив её бледность, вдруг резко посерьёзнел. Он оглядел притихшую залу и тихо, но горячо обронил на французском:

— Не извольте трепетать, княжна. Мой отец-генерал за вашим братом Матвеем в Военной коллегии любое слово подтвердит. Мы не дадим долгоруковским ищейкам вас растоптать.

Когда танец завершился, Чернышёв чинно вернул её к анфиладе. Рита попыталась выдохнуть, оглядывая галерею в поисках защиты, и с досадой приметила, что братец Сербан уже смотался из залы, бросив её одну.

«Ну и гад же ты, Сербан, — в ярости подумала Рита, до скрежета сжимая зубы. — Сестру под топором Меншикова оставил, а сам небось уже фрейлин зажимает по тёмным углам».

Её уединённое оцепенение мгновенно нарушил Иван Одоевский. Сменив Чернышёва, юноша повёл её на следующий полонез. Иван был бледен, его пальцы судорожно стискивали пальцы Риты, а взгляд испуганно метался по лицам министров. Но шаг его оставался твёрдым.

— Мария Дмитриевна, — быстро зашептал паж, бережно придерживая её за талию. — Моя матушка, вдовая княгиня Одоевская, завтра в Сенате непременно поднимет верных людей, ежели светлейший вздумает грозить вам монастырём. Мы сделаем всё, чтобы поддержать ваш род. Не бойтесь.

У Риты от этой взрослой, отчаянной решимости внутри разлилось удивление, смешанное с острой благодарностью. Эти мальчишки, которых она собирала в своём доме, сейчас сознательно шли под удар, прикрывая её от царского гнева. Маргарита моргнула, удерживая подступающие слёзы.

Вернувшись к колонне она даже не удивилась, когда следующим перед неё вырос вечно красавец Пётр Шереметьев. Строгий мальчик петровского уклада при виде её тёмного платья густо покраснел. Когда его узкая ладонь легла на её рёбра, Рита ощутила, как его рука мелко дрожит от смущения. Он испуганно косился на Лёвенвольде, стоявшего у трона, и робко, ломающимся голосом спросил:

— Мария Дмитриевна... Извольте сказать, каково ваше здоровье? Дворцовые лекари из Аптекарского приказа такую грязь про вас треплют, Блументроста цитируют, но я... я им не верю. Ежели вам надобно тайно передать ведомость доктору мимо ищеек, то я прикажу своим слугам. Моего батюшку караулы обыскивать не смеют.

Рита едва сдерживала волнение, поражаясь их преданности. Страх перед Меншиковым постепенно отступал, уступая место робкой, согревающей радости — её салон на Миллионной взаправду стал монолитной силой.

Затем её перехватил Мишель Голицын. Юный князь повёл её в круге так резво, напористо и лихо, что у Риты от этих гвардейских разворотов голова закружилась. Шпоры мальчика бешено звенели по паркету, он упрямо задирал нос и без умолку трещал, заглушая шёпот старых сенаторов.

— Смелее, княжна! Смелее! Я готов защитить вас перед кем угодно, ежели великий князь Пётр Алексеевич снова поставит вас в неловкое положение перед светлейшим! Мой род за Голицыных всегда горой стоит, пускай Меншиков только попробует на вас гаркнуть — мы его полками преображенцев окружим!

И вот тут Рита уже откровенно начала волноваться. Не за себя, а за этих мальчишек, которые неожиданно для неё устроили показательное выступление для старшего поколения, а в частности для императрицы и генералиссимуса. Но обдумать эту мысль у неё не получилось, перед ней уже плавно склонился Прозоровский.

Он подошёл к ней чинно, вежливо, ведя под локоть своего старого, усыпанного пудрой отца-генерала. Старик Прозоровский отвесил Рите глубокий, уважительный поклон, демонстративно показывая залу, что старинный боярский род не верит грязным сплетням.

— Княжна Мария Дмитриевна, — звучно произнёс старик, так чтобы слышали стоявшие рядом шпионы разных фракций. — Мой дом всегда открыт для Кантемиров. Извольте непременно пожаловать к нам на следующей неделе на ассамблею, моя супруга будет счастлива вас видеть.

Юный Прозоровский тут же перехватил её на танец, уводя в глубину залы. Мальчик без умолку болтал обо всём и ни о чём, трещал про новые гвардейские мундиры, про собак и весенний выезд, мастерски заговаривая зубы стоявшим у стен вельможам и отвлекая внимание от бледного лица Риты.

После этого танца Маргарита уже хотела сбежать в какую-нибудь нишу, чтобы больше никого из ребят не подставлять под удар грозного взгляда Меншикова. Она окинула залу быстрым взглядом, разыскивая братьев, но те как сквозь землю провалились. Пришлось спрятать лицо за веером, а самой встать за колонной.

Но то, что случилось в самом финале куртага, шокировало Риту больше всего. На последний, медленный танец перед ней вырос тринадцатилетний Саша Меншиков. Сын диктатора империи подошёл молча, его волчьи, как у отца глаза смотрели строго, без мальчишеского азарта. Он не произнёс ни единого слова, но когда его рука легла на её рёбра, он крепко, почти до боли сжал пальцы в своих руках, удерживая её в безупречном гвардейском шаге. Это было не угрозой, но жестом глухой, мужской защиты. Сын Меншикова закрывал её своим телом от гнева собственного отца.