Так что я ни о чём не жалела.

Всё было хорошо.

Почти.

Потому что снилась я себе прежней Фелл, той, у которой золотые глаза матери, две ноги, две руки, густая копна длинных каштановых волос и мягкая, чувствительная кожа. Той, которая может бегать, улыбаться, злиться и смеяться, говорить так, чтобы её слышали, и видеть глазами, есть еду ртом, ощущая вкус, и даже обнимать, целовать и любить… кого-то. Кого? Иногда мне казалось, что это просто безымянная тень из прошлого или даже из моих фантазий, никогда не существовавшая в действительности, но порой я, как наяву, видела острый кончик уха, зелёную радужку, тонкие пальцы, впалый живот без пупка, и эти детали такие настоящие, такие… родные, что я поражалась себе, как могла их придумать.

Я немного тоскую, потому что не могу собрать всё это в единую картинку. Эту тоску нельзя назвать болью, наоборот… это хорошее чувство. Давно забытое.

Слишком похожее на желание снова жить.

И однажды я обращаюсь к гайши с просьбой. Я говорю, что готова попробовать ещё раз. Я признаю, что мне хорошо, спокойно и безопасно сейчас, такой, но я готова отказаться от этого обволакивающего покоя ради треволнений и тревог жизни. Вспомнить прошлое и принять его – это почти то же самое, что отрастить корни.

И гайши поднимается, выходит из берегов котлована, забирая меня в тёмную загадочную глубину, чтобы однажды вынести на берег одинокую тонкую человеческую фигурку, скорчившуюся и задыхающуюся. Но в одиночестве человеческая девушка находится недолго. Почти сразу же рядом появляется один из вадроков, поднимает её и, прижимая к груди, уносит в Лес. Одевает в просторную мягкую вотолью, расчёсывает костяным гребнем длинные каштановые волосы. Поит и кормит с рук, как принято у пар вадроков.

Ни у гайши, ни у земли, ни у травы, деревьев или грибов – свидетелей произошедшего – нет ушей, но ветер ещё долго и ласково треплет украдкой подслушанные слова:

— Шрайна, шрайна, шрайна…

И ещё одно слово, сказанное уже не высоким зеленоглазым вадроком, а кое-кем другим:

— Эшшло…

Я открыла глаза.

Подол свободной зелёной вотольи колыхал расшалившийся ветер. Воспоминания вернулись ко мне, не оглушили, не накрыли ураганом. Они были похожи на этот мягкий и ненавязчивый ветерок.

— Я подумал, что ты захочешь быть одетой. Хочешь есть? Или пить? – тихо спросил Рок, сидевший рядом. Он не смотрел на меня, он смотрел на закат по другую сторону от гайши, багровеющий над древесными кронами. Я чувствовала его смешанные чувства – радость и смятение, беспокойство и эйфорию.

Если бы мы были одни, наверное, я бы уже обняла его – ну, или ткнула бы кулаком в бок. Скорее, первое – всё больное и грустное, что было раньше, подёрнулось тонкой дымкой забвения. Но мы были не одни.

Ещё одна парочка – высокий темноволосый дрок и такая же остроухая девушка с рыжими, точно осенняя листва, волосами, то ли молодые супруги, то ли брат и сестра – наряжали дерево со странными треугольными листьями сине-бирюзового оттенка. Хихикая и подпрыгивая, они обвязали тонкий ствол аж двумя шарфами, а потом стали наматывать на ветки шерстяные нити.

Чуть поодаль светловолосый остроухий мальчик, которому едва ли исполнился год, неуверенно, но бойко шлёпал за порхающей над поляной, полной голубых и фиолетовых цветов, крупной чёрной бабочкой, задирая коленки, как делают дети, только-только научившиеся ходить. Пару раз бабочка садилась на протянутую ладошку, и малыш разглядывал её, не пытаясь сдавить, стряхнуть или прихлопнуть.

Что ж, если в этом краю все дети такие… да, мне очень нравится этот край.

Наконец Рок повернулся ко мне и с обескураживающей надеждой посмотрел мне в лицо.

— Фелл, – пробормотал он наконец. Я улыбнулась и кивнула, и он, будто получив разрешение, тут же перекатился на колени и прижался щекой к моему животу, аккурат к тому месту, где когда-то был шрам с изображённой поверх него жёлтой примулой. Шрам исчез, а примула осталась. – Фелл, ты…

— Жива, – засмеялась я, чувствуя, как в моём горле что-то шуршит, будто оно набито прелой сухой листвой. – Я жива, Рок, и даже вроде бы помню всё случившееся. И ты жив... какой подарок от судьбы. В слове «подарок» есть твоё имя, представляешь?! Сколько времени я… спала?

— Долго. Я тебя поливал, – неожиданно сказал он, и у меня на глаза отчего-то навернулись слёзы. Я сбросила оцепенение и тоже обняла его, наслаждаясь тем, что у меня есть руки и ноги, что моя кожа такая тонкая… и всё ещё чувствительная. Его прикосновения несли смешливую будоражащую щекотку.

Обычные ощущения воспринимались как самое настоящее счастье.

— Жучок-огонёк, – снова засмеялась я, протянула руку, чтобы красная букашка в чёрную точечку переползла с травинки мне на ладонь. – Так их называли… ну, в моём детстве. У нас они тоже живут. Хочешь подержать? Они не кусаются. Ладно, ладно, я помню, что ты их не любишь. Долго – это сколько, Рок?

— Год и три месяца – по вашему. Это нормально. Ты… восстанавливалась, после пожара, после всего. Главное – что ты решила вернуться.

— Ого. А… ты?

— Я провёл в древесной форме около десяти днй. Нас привезли люди, а уже потом благодатная сила гайши помогла. Нам повезло. Люди могли бы принять нас за обычные деревья, и оставить на своей земле. Вдали от гайши всё было бы дольше и тяжелее.

Я покачала головой, переваривая услышанное. А потом резко вскинула голову.

— Как тебя приняли обратно? Тебя не ругали?

— За что?

— За нас с тобой, – несколько стыдясь, пробормотала я. – У тебя же должно быть записано всё в твоём хьтабе, то, что между нами было. Мне нужно будет покинуть Лес? И твоя невеста… Она же ждала тебя, наверное. Дождалась?

— Это всё не имеет значения. Шрайвэ – великая милость. Никто не предложит тебе уйти. Ты теперь наша, Фелл. И моя. А я твой. Если ты не против.

— А вдруг это всё не по-настоящему? – тихо спросила я. – Как тогда, когда…

«Я больше никогда тебя не обману. Я должен был избавиться от того гойшона любой ценой. Я дал хоррим. Нерушимую клятву»

«Я знаю, что такое хоррим»

Говорить вслух по-прежнему было необязательно.

Да, теперь, после близкого знакомства с гайши, я многое знала. Как, например, и то, что шрайвэ, разумеется, веский повод для оправдания многих поступков. Но длительное пребывание в образе дерева могло быть сочтено вадроками равнозначным смерти, а смерть делает связь недействительной…

Что-то мягко ткнулось мне в спину, я обернулась и подхватила теряющего равновесие мальчика, того самого, что играл на полянке с бабочкой.

Мальчик не испугался и не заплакал, наоборот – улыбнулся, демонстрируя белые острые зубки. Протянул руки к Року – и тот каким-то уж очень привычным жестом усадил его на колени.

— Твой сын?..

Догадка обрушилась на меня внезапно, как горный водопад, придавила к земле с такой силой, будто у меня снова выросли корни. Его сходство с Роком было невероятным – если бы не глаза странного янтарного оттенка. оно было бы абсолютным. А вот на Лордера малыш почему-то совсем не походил. Наверное, из-за чистого взгляда.

Надо же, прошло больше года…

Сидя на коленях у Рока, мальчик разглядывал меня, спокойно, как ту же бабочку, и застарелая, почти излеченная боль толкнулась в сердце.

— Твой сын? – повторила я и заставила губы дрогнуть в улыбке. – Ну же, скажи мне правду. Я не претендую на тебя, твою верность, твою любовь или что-то такое, Рок. Мы были знакомы несколько дней. Не буду я рыдать или кидаться с упрёками, сценами ревности или чем-то таким, я год простояла деревом, мне чужды подобные глупости. Но ты мне не чужой, ты… Просто ответь.

— Наш сын, – осторожно ответил Рок. Я покачала головой, чувствуя, что погорячилась и «подобные глупости» мне, увы, не так уж и чужды. Вот-вот сорвусь и устрою безобразную истерику.

— Не надо, прошу тебя. Это лишнее, правда. Что произошло с его матерью, где она? Он родился до нашего знакомства – или после? Рок, хватит мне врать! Ты должен был убить Лордера – ты его убил, всеми правдами и неправдами. Но ребёнок тут не при чём.