Теперь этот вопрос звучал иначе. Теперь он звучал как приговор.

Он должен был придумать что-то. Доказательства. Слабое место. Цепочку, которую нельзя будет оборвать. Он понимал, что ходит по тонкому льду. Один неверный шаг — и он сам исчезнет. Как Хансен. Как другие. Тихо. Без шума. С официальной причиной, которую никто не станет проверять слишком глубоко.

Но останавливаться он не мог.

Он закрыл тетрадь, убрал её обратно в сейф. Запер. Сел снова за стол. Взял очередную сводку. Глаза скользили по строчкам, но мысли были далеко.

Ланге теперь был наверху. Недосягаемый. Сильный. А Зейдлиц оставался просто человеком, которого пока терпят. Пока Ланге не решит, что он опасен.

Он посмотрел на часы. Половина второго. День был в самом разгаре. Впереди ещё много часов. Много бумаг. Много разговоров, в которых нельзя ничем себя выдать. Ланге не любили многие, но Зейдлиц знал, что при попытке выслужиться и спасти себя многие пойдут на подлость.

Зейдлиц взял чистый лист. Написал несколько фраз — обычный рабочий рапорт. Потом остановился. Посмотрел на закрытую дверь.

Он должен был выдержать давление. Должен был ждать удачного момента. И когда-нибудь — найти способ.

Потому что иначе Ланге останется. А он, скорее всего, нет.

Август 1939 года. Токио.

Кэндзи Ямада проснулся в половине шестого. За сёдзи уже брезжил серый свет. Мицуко лежала на боку, рука покоилась на животе, который за прошедший месяц стал ещё круглее. Малыш ощутимо толкался почти каждую ночь, и она часто просыпалась, тихо постанывая. Кэндзи осторожно выскользнул из-под одеяла, надел халат и спустился на кухню.

Он сделал завтрак для себя и Мицуко. Поел без неё. После завтрака он быстро оделся в тёмный костюм и сел в служебный автомобиль. Охрана заняла места. Машина выехала на ещё пустые улицы и через двадцать минут остановилась у здания Канцелярии премьер-министра.

Кэндзи поднялся на второй этаж. Его новый кабинет был просторным, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Тёмное дерево, тяжёлые кресла, большой стол из полированного красного дерева, на стенах — карты Японии, Кореи, Китая и Тихого океана. В углу стоял сейф, за которым находилась небольшая комната для совещаний с овальным столом на восемь человек. На столе уже лежали папки, аккуратно разложенные секретарём.

Секретарь — молодой чиновник по имени Окада — встал и поклонился.

— Доброе утро, Ямада-сан. Документы на сегодня готовы. Премьер-министр просит зайти к нему в девять.

— Хорошо. Кофе есть?

— Уже заварен.

Кэндзи сел, снял пиджак и принялся за первую папку. За последние недели он понял, что работа главы канцелярии — это не просто чтение бумаг. Это фильтрация. Через его руки проходило всё: проекты указов, запросы министерств, сводки полиции, донесения разведки, кадровые предложения, черновики речей, даже мелкие жалобы префектур. Он должен был решать, что дойдёт до Накамуры, а что можно решить на месте или отправить обратно с пометкой.

Первая трудность — это объём. Раньше, в Бюро информации, он контролировал поток новостей. Теперь он контролировал поток власти. Каждый документ требовал не только прочтения, но и понимания контекста. Экономический доклад о рисовом урожае в Тохоку нельзя было просто подписать. Нужно было знать, как он связан с ценами на импортный рис из Кореи, с настроениями в крестьянских союзах, с позицией министерства финансов. Военный запрос о дополнительном финансировании военно-морских учений нельзя было отложить. Нужно было понять, не скрывается ли за ним попытка флота обойти гражданский контроль.

Кэндзи читал медленно, делая пометки карандашом на полях. Иногда он останавливался и смотрел в окно. Во дворе садовник уже поливал дорожки. Жизнь шла своим чередом, а он сидел здесь, в самом центре государства, и учился видеть то, чего раньше не видел.

В половине девятого Окада вошёл снова.

— Ямада-сан, господин Хасэгава просит принять его на пять минут.

Кэндзи кивнул. Хасэгава появился почти сразу. Раньше он открыто показывал неприязнь. Теперь же улыбался и выражал официальную учтивость.

— Доброе утро, Ямада-сан. Поздравляю с новым кабинетом. Выглядит солидно.

— Спасибо, Хасэгава-сан. Садитесь.

Хасэгава сел, положил на стол тонкую папку.

— Премьер просил передать вам предварительную повестку завтрашнего заседания кабинета. Я уже просмотрел. Есть один пункт по флоту — они просят увеличить ассигнования на модернизацию эсминцев. Министерство финансов против.

Кэндзи открыл папку. Цифры были крупные. Он уже знал, что Накамура не любит резких движений в военных расходах. После чистки милитаристов премьер держал армию и флот на коротком поводке.

— Передайте флоту, что я посмотрю сегодня. Ответ будет к вечеру.

Хасэгава слегка наклонил голову.

— Конечно. И ещё… если позволите. Некоторые министры… немного удивлены вашим назначением. Косуки-сан, например. Он вчера спрашивал, не слишком ли быстро всё произошло.

Кэндзи поднял глаза. Хасэгава всё же не преминул его уколоть.

— Косуки-сан обычно говорил мне прямо, что думал, а теперь шепчется за спиной. Пусть спрашивает у премьера.

Хасэгава улыбнулся ещё шире.

— Разумеется.

Он ушёл. Кэндзи остался один. Он понимал, что Хасэгава кипит внутри. Человек, который годами был правой рукой Накамуры, вдруг оказался формально ниже нового главы канцелярии. Это было больно. Но Хасэгава был умён. Он не станет атаковать в лоб. Он будет ждать.

В девять Кэндзи поднялся к Накамуре. Премьер сидел в своём кабинете в домашнем халате, курил трубку и читал газету.

— Ямада-сан, садитесь. Как Мицуко-сан?

— Хорошо. Уже тяжело ходить, но духом бодра. До родов меньше месяца.

— Отлично. Передавайте привет. Теперь к делу. Я хочу, чтобы вы лично курировали подготовку к осенней сессии парламента. Министры начнут подкидывать свои проекты. Фильтруйте. Мне нужны только те, что укрепляют гражданский контроль и экономику. Военные — только то, что необходимо для обороны. Никаких «великих планов».

Кэндзи кивнул.

— Понял.

Накамура отложил трубку.

— И ещё. Разведка докладывает о странных движениях в Шанхае. Китайцы что-то готовят. Пока неясно. Держите ухо востро. Всё, что касается Китая и Кореи, — идёт через вас.

Кэндзи вернулся в свой кабинет. Теперь он понимал, почему Накамура выбрал именно его. Не только за профессионализм. За способность быстро впитывать новое. За отсутствие старых связей в военных кругах. За то, что он был «чистым» — или почти чистым.

Весь день прошёл в чтении. Кэндзи открывал папку за папкой. Первая — сводка полиции по Токио. Забастовки на текстильных фабриках в Осаке. Слухи о «красных» ячейках в университетах. Он читал и отмечал: раньше такие сводки до него почти не доходили. Теперь он видел, как государство следит за собственными гражданами. Не грубо, как при милитаристах, а методично. Доносы, агентура, перехваты писем. Он помнил, как сам когда-то боялся кэмпэйтай. Теперь он сидел по другую сторону.

Вторая папка — донесения военной разведки. Флот проводил учения близко к Корее. Армия просила разрешения на развёртывание новых частей «на случай беспорядков». Кэндзи делал пометки. Он никогда не был военным. Теперь ему приходилось понимать язык генералов. Что значит «оперативная необходимость». Что стоит за фразой «поддержание стабильности». Он начинал видеть, как тонко балансирует Накамура: держит военных сытыми, но не даёт им реальной власти.

Третья папка — экономические. Министерство финансов предлагало повысить налоги на крупные корпорации. Министерство экономики возражало: это ударит по экспорту. Кэндзи читал цифры и понимал, что за ними стоят живые люди. Заводы, рабочие, семьи. Он вспоминал свои старые статьи в «Асахи», где писал о бедности в деревне. Теперь он мог влиять на решения, которые эту бедность либо уменьшат, либо увеличат.

К обеду у него уже болела голова. Он вызвал Окаду.